Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз

давался долго, крепенький десятский даже спросил, не лучше ли употребить в дело нож. Земский исправник сурово нахмурился, что означало отказ. Дело медленно продвигалось дальше, и запутаница понемногу поддалась. Вскоре обнаружилась бело-серая, совсем не поврежденная шейка барышни. Нет, никто ее не душил, просто так сложился узел судьбы. Под пыльной и окровавленной тканью неожиданно нашлось украшение – тонкое, составленное из пяти цепочек. Староста ойкнул, мужики отступили, давая дорогу начальству.

Кирилл Потапыч приблизился, заинтересовался, велел одному приподнять голову, второму снять подвеску, взял ту в руки, расправил. Она оказалась серебряной, линии струились и складывались в симметричные трапеции. Наверное, при движениях они покачивались и завораживали. На трех срединных нитях чернела жемчужина – настоящее перламутровое совершенство, – верхняя и нижняя служили обрамлением. Все пять удерживались с двух сторон тонкими пластинами с черненым узором: вроде ничего мудреного, а красиво. Так всегда – прекрасное в простоте. Три центральных звена складывались в соцветие с пестиком-жемчужинкой, узоры на планочках отвлекали, ассамблировали с тоном. Подобного Листратов прежде не встречал, а вот жемчужинку один в один еще как встречал и сразу узнал ее – родную сестрицу той, найденной в навозе и хранившейся в его собственной тумбочке в углу мастерской. Он на секунду опустил взор, но тут же поднял и совершенно равнодушным тоном предложил:

– А оное украшение, пожалуй, не мешало бы и зарисовать.

Тут же был извлечен альбомчик, угольки, и художник погрузился в излюбленное свое занятие. Более всего интересовал узор – как правило, такие совершались мастерами не без умысла: они несли зашифрованное в завитках клеймо. И тут читалось нечто навроде: точка в кривом кружке, соединенная с ним шестью косыми зарубками-зигзагами, очень мелко, не для простых зениц. Рядом какая-то кудрявость. Ниже овал, но пустой, а внизу частые запятые по дуге. Художник уделил паттерну особенное внимание, зарисовал на отдельных трех страницах, укрупнил, повторил каждую деталь в отдельности. Десятские тем временем зачем-то разули Алевтину Васильну и разглядывали чистые, совершенно живые ступни. Очевидно, и нижняя часть тулова мало пострадала, защищенная толстой юбкой и вдобавок обмотанная внахлест кожаным арканом. После мужики снова спустились в подвал, принесли несколько брусков льда, чтобы оберечь тело в дороге. Как раз уже и солнце отправилось в прощальный танец по небосводу, так что не следовало опасаться стойкого дневного зноя.

– Ну что, сударь мой, закончили? – обратился Кирилл Потапыч к Флоренцию.

– Вполне. – Ваятель показал домовому не узор, но два аккуратных изображения вещицы целиком. Такие он не постыдился бы вывешивать в витринах: блестящая жемчужина и тонкие качающиеся цепочки.

– Как это у вас так выходит, тьфу-ты ну-ты? Прямо загляденьице.

– Благодарствую. Я же оному учился много лет.

– М-да… Вот бы Настеньку мою нарисовали как-нибудь. А то выйдет замуж, уедет, а нам с женой останется рисуночек.

Перескок вышел лихим, сродни кавалерийской атаке: не ровен час, затопчет домовой несчастного, сбитого с толку Флоренция. Ясно ведь, что желает повод и причину рыть носом окрест Полынного, что же еще? А деваться некуда: сабля у самого горла.

– Я с великой охотой, – промямлил ваятель, – только оные рисунки не одно и то же, что живописный портрет. Вам бы лучше заказать парсуну маслом, чтобы осталась навсегда.

– Маслом дорого. Я ведь, сударь мой, подвизаюсь на службе не от скуки и не от великих прибылей.

Намек прозвучал слишком прозрачно, не просительно, но требовательно и не без доли ехидства. И не выйдет ставить ему препоны, разве что собственную руку сломать или лучше уж сразу голову. Флоренций постарался вдохнуть в голос предельную расположенность и ответил с улыбкой:

– Тогда буду рад видеть Анастасию Кирилловну и супругу вашу, конечно же. Давайте сговоримся о времени.

– Так что тянуть? Я сам послезавтра с ней пожалую.

В такой торопливости капитан-исправника проглядывала уже назойливость, но все равно не отбояриться. Ничего, в запасе имелся еще завтрашний день, что-нибудь образуется. Пока же зародилась шальная мысль, о которой прежде Флоренций и думать побоялся бы.

– Знаете ли, Кирилл Потапыч, каково размышленье внезапно родилось у меня при виде сей печальной картины? – Он понизил голос и кивнул на тело, которое десятские снова заворачивали в рогожу и подкладывали с боков лед.

– Давно тщусь у вас спросить, вы у нас знатный разгадыватель, тьфу-ты ну-ты, – оживился капитан-исправник.

– Тс-с… Размышление имеется таковое, что барышня могла оказаться… в общем, даже не знаю, как поведать…

– О чем поведать? Говорите уж как есть, сударь мой.

– Боязно даже помыслить, но притом нейдет из головы… – Ваятель опустил глаза, его ресницы подрагивали и на солнечном ветру становились золотыми.

– Ах ты ж! Да в чем же дело? – вскипал с неминуемостью трудолюбивого самовара Кирилл Потапыч.

– Тс-с… Нет, пожалуй, забудьте. Я сглупил, оно морок какой-то и чепуха…

– Ну уж нет, теперь вы непременно должны со мной поделиться!

– Оно все равно ни к чему: проверить не получится, так что и не стоит впустую.

– Извольте отвечать, сударь мой. Немедленно! – Капитан-исправник уже не походил на домового, он кричал, и командирские ноты его голоса вполне соответствовали присужденному самоварному чину.

– Извольте тогда… раз настаиваете… Я просто вдруг подумал, не могло ли так быть, чтобы Алевтина Васильна вдруг оказалась… пребывала в тяжести? – еле слышно прошептал Листратов.

– В тя-яжести? Как так, тьфу-ты ну-ты?.. И с чего это такое соображение?

Флоренций пожал плечами:

– Я по-русски ловко не сумею… просто в голову пришло внезапно… Есть в покойнице нечто… некое… оное… Нет, не сумею. Но ежели бы лекарь все же осмотрел, разве будет худо?.. Впрочем, забудьте.

Десятские уже закончили с погрузкой тела, обвязали его веревками, примотали к скамейке и ледяным брускам, закрыли кожух печального возка. Краснота заходящего солнца легла на дерюгу и напитала ее кровью, в складках собирались вылезшие из подземелья демоны, что не желали отпустить свою добычу, а желали продолжать ею лакомиться.

– Ну вы, однако ж… – Кирилл Потапыч неодобрительно покачал головой. – Кто ж позволит? Притом мне тоже в един миг стало любопытно. Так ведь совсем по-иному все…

– То-то и оно, что по-иному, – заговорщицки произнес Флоренций. – Сами извольте судить… Впрочем, ваша служба – вам и решать.

Исправник зло притопнул каблуком, подняв небольшую пыльную тучку.

– Полноте! Нечего тут решать… Не будет дозволения, и помыслить о том невообразимо. А сейчас нечего тут долее тухнуть, – распорядился он, видя, что от него ждут приказания. – Я нынче же отпишу в губернию. Что прикажут тамошние, тому и быть. На этом простимся. – Полицейский чин махнул рукой десятникам, приведя их в движение.

Флоренций проводил взглядом возок, дождался, пока тот выкатит за мельничный двор, и в