Нигилист-невидимка - Юрий Фёдорович Гаврюченков

* * *

«Что ж, если я сатана, которому Господь попустительствует нести в мир испытания, то не есть ли я орудие Его любви? Не мир я принёс, но меч, не так ли? И если Спаситель принёс в мир острый меч, то ни делом ли Божьего промысла будет принести меч и мне? Меч или… Динамит!» – как-то само собой явилось в голову правозащитнику, отчего Савинков демонически хохотнул.

С проезжей части от него шарахнулись кони.

19. Моралитэ

Одинокая женщина, лишённая средств к существованию, может представлять опасность для общества. Будучи обеспеченной, она же становится врагом государства.

До глубокой ночи делали обыск. Четырёхкомнатная квартира вдовы инженера Чалкина оказалась захламлена удивительно вздорной макулатурой. Это была не типовая библиотечка из тех, что заботливо составляют местечковые социалисты-революционеры, а потом рассылают приготовленный и расфасованный яд по всей стране. В сундуках и на антресоли обнаружили целый склад запрещённой полиграфической продукции. Свежие номера газеты «Искра», подшивку журнала «Заря» за минувший и позапрошлый год, экстремистская «Свобода» недавно разгромленной Рабочей партии политического освобождения России, и даже «Террористическую борьбу» Николая Морозова местного издания – характерные грязные оттиски на хорошей бумаге. Нашлась свежеотпечатанная «Освободительная борьба» Джина Шарпа, на бумаге попроще и с тем же сбитым шрифтом. Но не эти мерзости, а источник их возбудил рвение жандармов.

– Кому вы передавали образцы брошюр и прокламаций для размножения? – с наскока попытался найти ответ Ногинский, но Галина Ивановна усмехнулась и едва не сплюнула на его начищенные сапоги.

Строптивость была фамильной чертой Галкиных.

«Придётся с ней повозиться, – не найдя вовсе никакой записной книжки с адресами, которая имеет обыкновение водиться в любом доме, знаменитый сыщик пришёл к выводу, что имена, явки, пароли вдова держит в голове и на поверку окажется куда более крепким орешком, чем представляется с первого взгляда. – Будет ваньку валять, за это время слухи разойдутся, подпольщики разбегутся со своих малин и спрячут в надёжном месте тайную типографию».

Разговорить вдову инженера, сохраняя учтивость, Анненский не видел никакой возможности.

Он мог бы установить за квартирой наблюдение и подождать, когда тётка понесёт очередную дрянь в типографию, но предпочёл обрезать финансирование всем и сразу, зная, что без денег печатный станок не заработает.

– Крупный куш, – Анненский небрежно указал пальцем в перчатке на саквояж с Английской набережной. – Будь у Демулена столько денег, парижской толпе не было бы нужды захватывать Бастилию. Её можно было просто купить у маркиза де Лонэ.

– Средства, что вы изъяли, предназначались для вспомоществования бедным! Это благотворительность, – продолжала настаивать вдова, вступая в явное противоречие с экзотическим образом монет, более пригодных для коллекционирования, чем для свободного хождения в народе.

– Вы их тоже собираетесь раздать бедным? – вежливо спросил Ногинский.

– Их можно с выгодой продать собирателям редкостей, а вырученные финансы раздать неимущим. Милость к неимущим выражается в призрении, а не в пожелании здоровья и хорошего настроения. Такие пожелания человеку бедному тоже необходимы – не нуждающийся в лечении весёлый оборванец протянет дольше отчаявшегося нищего, которому срочно потребны услуги доктора, но тот и другой хотят набить пузо и прикрыть срам.

– Кому вы собирались передать средства? – неуклюже осведомился Ногинский и тем испортил всё дело.

– Ах, оставьте! Это честные, порядочные люди, – заголосила вдова.

– Ваш курьер открыл огонь по сотрудникам полиции.

– Он принял вас за налётчиков.

– Его предупредили в голос, что это полиция.

– Разве бандиты не сказали бы то же самое?

Александр Павлович не вмешивался в бесплодный спор. Галина Ивановна на любой вопрос выдавали нарочито глупый ответ, который неопытный корнет безуспешно пытался опровергнуть, тратя время на подбор разумных аргументов. Каждое последующее возражение, опять короткое и вздорное, отнимало у корнета силы, и только.

«Экая вредная бабёнка», – подумал Анненский. Он предпочёл, чтобы перед ним оказался международный негодяй Плешнер, по которому плачет каторжный рудник на Сахалине. С ним было легче найти общий язык.

– Оставим в квартире засаду и будем брать всех, кто явится, – ни к кому не обращаясь, молвил Анненский и, заметив, как дёрнулась вдова инженера, понял, что угодил в уязвимое место. – Я вас лично скомпрометирую, – добавил он.

– За что их брать-то? – вспыхнула Галина Ивановна.

– До выяснения личности. Подержим трое суток в холодной, да выпустим. Всё равно за это время слухи разойдутся. А мы снимем показания, зачем пришли, с кем знакомы, связи, контакты. Может, кого и разговорим. Ну, а нет – в любом случае, прополощем голову и возбудим ненависть к вам как к источнику бед и вероятному предателю.

– Не бери на понт, мусор! – практически на идише заговорила Чалкина, урождённая Галкина, явив своё истинное лицо.

Жандарм зверски улыбнулся и впился стеклянным взглядом своим в разъярённую вдову.

– Даже если вас потом выпустить, доверие товарищей не вернётся никогда. Вам простили бы предательство членов ячейки, чёрт с ними, шестёрок не жаль, но пропажа средств на общее благо для Центрального Комитета не извинительна.

– Гнида… Кровопийца… – выдавила Галина Ивановна и заругалась самой чёрной бранью, обнажая гнетущее её отчаяние, горечь поражения и печаль, что увлекательная игра в революцию закончилась позорным провалом и теперь её извлекут из уютного подполья и потащат на суд, чтобы вышвырнуть во тьму внешнюю, где летают комары величиной с палец и течёт река Тобол.

– Ненавижу вас, ненавижу! – шипела она, как ещё нестарая, полная сил одинокая женщина, сознательно огородившая себя от мужского внимания ради служения вздорной идее, представляющейся ей исполненной благородства.

Александр Павлович испытал облегчение, когда полицейские избавили его от общества вдовы. Старуху-прислужницу также свели в экипаж и укатили, но не в Департамент, а на съезжую, дабы изолировать во избежание утечки печалящих революционеров новостей.

Распиханную по мешкам революционную макулатуру погрузили на телегу и вернулись в квартиру забрать саквояж и осмотреться, не забыли ли чего, прежде чем дворник запрёт двери на все замки.

Когда ротмистр с вахмистром оказались в прихожей наедине, Кочубей тронул хозяина за рукав.

– Лесандр Павлович, корнет пачку ассигнаций в карман сунул.

– Ты уверен? – напрягся Анненский.

– Краем глаза, – шепнул Кочубей, чтобы не расслышал виновник. – Полицейский отошёл, а эн-тот думал, что я отвернулся и не вижу. Вот и улучил момент, когда за саквояжем не наблюдали.

– Молчи пока, – приказал сыщик. – Решим по чести.

Посреди гостиной возле большого круглого стола овальной формы переговаривались о чём-то корнет Ногинский и околоточный надзиратель, а в углу на маленьком круглом столе круглой формы покоился саквояж с Английской набережной.

– Вы можете