Нигилист-невидимка - Юрий Фёдорович Гаврюченков

– Почему вы вцепились в дело Раскольника?

– Подключиться к расследованию поручил директор Департамента. У меня хороший нюх на неочевидное, – он практически застал Анненского врасплох, но Александр Павлович быстро нашёлся. – В начале игры тратят шестёрок, короли идут на размен к концу партии. Из учёбы во Франции я вынес, что игра в революцию начинается с люмпенского непослушания, а в итоге на кону оказывается вся царская семья. За Раскольником я чую нечто подобное. Устранение его есть дело политического сыска, а не только лишь уголовного, как может показаться.

– Это вам подсказывает ваш парижский опыт?

– Я чую, – хищно сверкнул глазами Анненский. – Я всегда сначала чувствую, а доказательства появляются позже.

– В Департаменте могут начать поговаривать, дескать, Александр Павлович в этом деле оказался не на высоте дарования-с, – съязвил Порфирий Петрович. – Было бы обидно-с. Раскольника надобно найти во что бы то ни стало.

– Мы находим Раскольника по частям, – Анненский сидел как оплёванный. – Я постепенно устанавливаю, чего он не делал. Можно сказать, половина работы с плеч. Однако всё время появляются желающие славы, которые совершают похожие преступления и называют себя Раскольником. Таким образом, к его заслугам приходится относить все убийства топором, которые молва и газеты приписывают маньяку. Даже наш новый знакомый изо всех сил навлекает подозрения на себя. Он постоянно меняет показания, откровенно бредит и вообще глумится над нами. В последние дни по причине умопомешательства стало не разобрать, где и в чём он лжёт. Однако он назвал купца Галашникова, и я бы счёл это утверждение ложью, но Раскольников описал место преступления довольно точно, указав, что маленький топор после убийства выкинул, как делал со всеми первыми орудиями преступления, так что я склонен ему в отношении купца поверить.

– Он был там, на месте-с, – сказал Порфирий Петрович, меленько похлопывая подушечками пальцев по столешнице. – Но он появился после совершения преступления и приходил не убивать, а по делу мирного свойства. Душегубство же присвоил себе из безумного тщеславия, как прочие эпизоды. И, допускаю, что Радиану выпал случай лицезреть настоящего Раскольника. Если его допрашивать в этом направлении, есть возможность добиться от него подробного описания внешности убийцы.

– Благодарствую, – сказал Анненский после долгого молчания.

– Существует суждение, что всякая карьера содержит элемент везения. Вы же своим примером доказываете, что иная карьера не обходится без элемента насилия. В вашей службе не было счастливых случайностей, вы изволили выдвинуться исключительно благодаря своим талантам и кулакам.

– И ногам, – добавил Анненский.

Порфирий Петрович захихикал.

– Я имел в виду наружное наблюдение и погоню, – пояснил ротмистр.

– Давайте до дна за работу на земле, – выдвинул тост Порфирий Петрович, и знаменитый сыщик, не слишком чтущий кабинетное сидение, немедленно наполнил бокалы.

Александру Павловичу нравилось наблюдать, как старый дознаватель уплетает за обе щёки икру с заливным яйцом и гусиной печенью, являя собой торжество здорового аппетита, верного признака активной жизненной силы и титанической работоспособности. Французы признали бы Порфирия Петровича концентратом витальности и разума. Пухлое, круглое его лицо с курносым носом раскраснелось. Он поминутно смеялся и всё более оживлялся, по-видимому, от коньяка, а потом задушевно вдруг сказал:

– Мне доводилось встречать немало офицеров, служащих ради обеспечения пристойного существования лично себе и своим близким. Видел я людей, истово служащих во благо карьерных устремлений. И эта цель ради продвижения вверх представляется мне наиболее положительным признаком характера, если только жажда власти не сталкивает на путь опрометчивых поступков. Но в вас, Александр Павлович, я нахожу идеалиста, истово радеющего за царя и Отечество. Идеалиста, ни в деньгах, ни в титулах не нуждающегося. Вы готовы жить в Департаменте и ночевать в засаде. С невероятной целеустремлённостью двигаетесь вы к задержанию преступника. Это качество личности немного печалит. Из того же усердия вы способны пройти по телам невинных, чтобы поймать одного виноватого.

– Со времени Иисуса невиновных нет, – сорвался Анненский в противоречие чуть более резче приемлемого, чтобы скрыть, насколько он польщён словами мэтра. – Вспомните святых апостолов, как они экспроприировали средства, вырученные учениками от продажи своей последней недвижимости, а тех, кто отдавал на общак не всё, а утаивал часть, как Анания и Сапфира, убивали на месте. По мнению некоторых богословов, это деяние показывает, сколь высок был нравственный уровень апостольской общины. А по моему мнению, этих богословов имело бы смысл поместить в одну камеру к ворам, чтобы они прониклись от первоисточника сильным желанием единства в общинной жизни и после освобождения написали трактат на основе полученных впечатлений.

– Да уж не нигилист ли вы, милостивый государь? – негромко вскричал Порфирий Петрович, всплеснув руками в притворном сокрушении.

– Точнее будет назвать меня рационалистом и нравственным аскетом, – уточнил Анненский, намазывая икру на масло. – Я стараюсь рассматривать деяния с точки зрения криминалистической науки, даже если это деяния апостолов. И если в их поступках усматриваются признаки преступления, сыщику нелепо будет отвести глаза из соображений напускного благочестия. Для жандарма чтение Святого Писания – тренировка ума. Ведь то, что у политических преступников называется экспроприацией и казнью, применительно к уголовникам звучит как грабёж и убийство.

– Притом вы считаете себя бессребреником, готовым отдать жизнь за царя и столько чужих жизней, сколько потребуется. Ваше служение – своего рода подвиг. Служащих Департамента полиции такая преданность престолу должна пугать куда сильнее, чем революционеров.

«Он знает?» – Анненский никому не рассказывал о проступке Ногинского. Корнет едва ли успел написать рапорт о переводе и совершенно точно не подал его в канцелярию, откуда сведения могли просочиться и дойти до прокурорских.

– Да, – сказал Порфирий Петрович.

Анненский понял, что мэтр следит за ним по выражению глаз, а удочку кидает наугад, вводя в замешательство. Всего лишь отработанный на практике общения с подозреваемыми приём. Большой опыт, ничего иного. Но он действовал.

– Нет, – ответил Анненский.

– С вами занимательно было бы играть в винт, – заметил мэтр.

Карты Анненский презирал, считая увлечение ими верным признаком морального падения, ведущего к разрушению личности и потере чести, паче алкоголизма и мужской проституции.

– Припоминаете, в какую игру спустил финансы Герман?

В глазах мэтра вспыхнул огонь.

– Какой Герман, с Большой Монетной? Или Герман Архангельский, или Герман Максимилиан Штакельберг, который Фриц Штосс?

– Гм… – растерялся Александр Павлович. – Позвольте, сколько Германов вы знаете?

– Семерых, – с краткосрочной заминкой, которая понадобилась, чтобы прокрутить в голове картотеку шулеров, ответил мэтр уголовного сыска. – А вы про которого изволите-с?

– Я о пушкинском Германе из трагедии “Пиковая дама”, про старуху, которая хотела сделать