Нигилист-невидимка - Юрий Фёдорович Гаврюченков

список жертв с обратной стороны, то увидите в нём немало лиц как женскаго, так и мужескаго пола, занимавшихся ростовщичеством, вне зависимости от основного рода деятельности. Даже учитель геометрии давал деньги под заклад. Если сравнить их убийства с датой выдачи паспорта Радиана, можно обнаружить, что все они произошли после его переезда в Санкт-Петербург и никак ранее. Раскольников убивал только процентщиков. Такова его преступная наклонность. К убийству процентщиков лежит его душа, а у Раскольника душа лежит к убийству крупных купцов-с, потому что купцы находятся в его потайной вселенной, – Порфирий Петрович хихикнул. – В потайной вселенной нашего сибирского гостя Радиана крупных купцов нет и быть не может. Мелкие ростовщики со дна общества, о которых он узнал из жизни в трущобах, суть обитатели его вселенной, которую он утаивает от нас, движимый стыдом и гордыней. Я навёл о них справки. Обо всех. Мне не приходится метаться от одного следствия к другому и заниматься оперативной работой, как вам-с. Я могу доискаться мелочей. Жертвы Радиана, все до единой, есть ничтожества петербургского дна. Сын каторжника и проститутки не выбирался за пределы своего круга.

22. Высоцкий, или Прерванный полет

Вера ушла на рассвете, и сразу вернулся Пшездецкий, будто следил за флигелем из укромного окна. Увидел разворошенную постель и беспорядок в комнате, развязно хмыкнул.

– Пообщались?

– Говорили о семейных ценностях.

– Вот зачем нужна жена, – слесарь глубоко втянул ноздрями атмосферу комнаты.

«Что он там унюхал?» – с неприязнью подумал Савинков, но от души поблагодарил:

– Признателен, брат, за встречу.

Пшездецкий лениво покивал.

– У меня для тебя есть ещё презент.

Он снова выволок из-под кровати железный ящик, откопал с самого дна кургузый «наган» с куцым стволом и сточенной рукоятью под совсем уж узкую ладонь. Дульный срез приходился на уровне шомпола.

– Офицерик в кабаке приспал, – сбивчиво пояснил Пшездецкий. – Я волыну запилил, чтоб в кармане удобно носить, и мушку обратно наживил.

– Мушку можно было не припаивать, – со знанием дела прокомментировал революционер. – Лишняя она.

– Вот, держи, с удачей! – напутствовал слесарь, вручая «наган». – Патронов семь штук, полный барабан. Тебе в твоём деле должно пригодиться.

– Даже номер стёр… – заметил Савинков, вертя револьвер по-всякому. Обточенный, он казался необычной детской игрушкой. Мизинец выпадал за край рукояти, а она ощутимо упиралась лишь куда-то в середину ладони.

– Чтобы фараонов на след не наводить. Пострелял, выкинул, и с концами.

– Отчего сейчас о нём вспомнил? – голос Савинкова изменился, когда в руках появилось оружие.

– Я понял, что ты не агент, когда ты попросил привести жену, потому что нуждаешься в утешении как настоящий беглец. Тебе верю, Вульфу – нет, и вообще никому в партии больше не верю.

– Идём со мной, Збышек, – предложил Савинков. – Нам сейчас остро необходим техник для важного дела. Партия тебе спасибо скажет.

– Что мне партия? – сказал как выплюнул Пшездецкий. – Я сам знаю, кого, когда и как.

Савинков усмехнулся с горькой иронией.

– Так ты стал анархистом-индивидуалистом?

– У меня десять фунтов динамита и очень хорошая память, – засопев, ответил Пшездецкий.

«Десять фунтов динамита», – сделал пометку в уме Савинков и насмешливо спросил, чтобы заставить Пшездецкого почувствовать свою неправоту и затем дать возможность загладить вину, пойдя на уступки:

– То есть ты теперь бомбист-одиночка? Партия тебе не рулевой, плывёшь один на льдине, куда хочу, туда и ворочу?

– Не хочу пропасть ни за грош, – слесарь был себе на уме. – Сдаст нас всех скопом товарищ Вульф или кто другой.

Агитатор понял, что завиноватить товарища не получится, надо менять подход, и взмолился:

– Збышек, мы на даче загибаемся без людей. До зарезу нужны техники. Помоги нам, а мы поможем тебе достать всех, кого ты захочешь. Намечается большая работа.

– Не возьмусь, – мотнул головой Пшездецкий, не раздумывая. – Я в отказе.

– Итак, нет? – заключил Савинков.

– Прости, брат, я лучше здесь пересижу.

– Не нужно говорить, что об этом ни слова?

– Само собой. Но если человек нужен, могу познакомить тебя с надёжным механиком.

– Кто он?

– Немец, из сочувствующих. Сам не лезет, тихий, но что надо сделать, сделает. Давай я тебя к нему отведу. Он сейчас без работы, доживает тут напротив и собирается подыскивать новый угол. Ему самая масть съехать на дачу.

Так как видеть немца в сложившихся обстоятельствах было для Савинкова безотлагательно важно, он попросил товарища тотчас же свести к нему на квартиру.

* * *

У крыльца флигеля Савинкова ждал сюрприз. В глаза бросилась необычайная картина – распростёршая крылья птица в луже крови. Ею оказался голубь, прибитый карандашом к песку. Возникло подозрение, что приходил учитель. Савинков представил, как он крадётся, согбенный, бледный при свете Луны, бородёнка и парусиновый пиджак развиваются по ветру, а в голове зреет замысел нового рассказа. Литератор Тетерников в эту ночь определённо переродился. Савинков не догадывался, как он их выследил, но было лестно сознавать своё влияние на петербургскую литературу.

Немец жил через двор напротив. Прошли через чёрный ход – здесь дверей не запирали, а шлындали вольно. «У нищих слуг нет и имущества нет, – подумал Савинков. – И терять им нечего».

В комнате на четыре угла, разгороженных шкапом и занавесочками, густо пахло луком, чесночным перегаром, квашеной капустой и перекисшим на теле тряпьём, составляющим убранство чернового рабочего. В этой юдоли дна Александровского рынка и гноил последние месяцы постель закосневший в оторванности Михель Кунц. Блеклый, стриженный, небритый, он сидел на ложе из стульев, досок и ветхого пальто, словно был приготовлен пуститься в путь. Вместо приветствия наклонился, вытянул из-под ног окованный железом сундучок.

– Я готов! – сказал он и уже был на ногах с поклажей в руке. – Идём.

Пустые стаканы на подоконнике и мерзавчики под стулом намекали, что ночью между ним и Пшездецким было договорено. И так как собранный вид немца, которому не терпелось покинуть убогое пристанище, внушил Савинкову уверенность, что дело политической борьбы оказалось на мази, он предпочёл возвратиться с добычей, а проверку кандидата предоставить основе ячейки и, вероятно, Юсси. Теперь Савинков не был уверен, что молчаливый чухонец занимает должность истопника и только.

Здравый смысл подсказывал, что если немцу ничего не объяснять сейчас, ему не придётся хранить тайну позднее, когда его кандидатура может по каким-либо причинам быть отвергнута. Савинков не стал расходовать лишних слов.

– Идём, – с не меньшим воодушевлением кивнул он.

Во дворе они с Пшездецким крепко обнялись на прощанье.

– Спасибо, брат, за всё!

– Если что, заходи ближе к ночи. Раньше меня не ищи, запалимся.

Товарищи поцеловались в обе щеки. До Суворовского проспекта шли уже без Пшездецкого. Поклажа