Нигилист-невидимка - Юрий Фёдорович Гаврюченков

била Михеля по ногам, но он терпел в ожидании, когда возьмут извозчика. При свете солнца Савинков обратил внимание, что обут немец в короткие порыжевшие на носах сапоги, чистые, но не видавшие гуталина. Шерстяные брюки, во многих местах чиненные, давно изгладили стрелку и были вдоль неё замаслены до шоколадного блеска. По вороту линялой кубовой рубахи ползла вошь. Драный картуз, и больше на спутнике ничего не было.

«Как я такого чёрта привезу? – внутренне похолодел Савинков. – Его в баню первым делом, во что-то переодеть и только потом показывать графине. Надобно сообщить Воглеву сначала. Да и сам я не набрался ли насекомых? – ужаснулся правозащитник. – В городе дворцов представителям лучшей части народа приходится ютиться в трущобах. В Варшаву надо, только срочно!»

Вопреки опасениям, повстречавший их у калитки Воглев не прогнал немца прочь, когда услышал о его бедственном положении.

– Ставь чемодан на веранду, камрад, а баню и чистую одёжу мы тебе сейчас организуем, – и кликнул Юсси, который и так направлялся к ним. – Устрой товарища Михеля, да скажи Марье, чтоб покормила.

– Слесарь? – финн остановился поодаль и разглядывал новоприбывшего как крупное насекомое, заползшее на дачный участок.

– Механист, – с гордостью ответил Михель.

– Хюва[17], – кивнул Юсси. – Сеураа минуа[18].

Не удостаивая нового работника общением на языке господ, сразу и навсегда определив его место в коллективе, повёл немца за собой, а тот поплёлся за ним с энтузиазмом овцы, ведомой волком в глухую чащу.

– А что это за немец такой? – осведомился Воглев, когда они отошли на порядочное расстояние.

– Хороший, годный немец, – Савинков пожал плечами, также глядя им вслед.

О Михеле он ничего не мог рассказать. Всю дорогу они не обмолвились ни словом. Савинков не хотел заводить разговор при ваньке, а Михель потребности в общении не испытывал.

– Где вы его взяли?

– Надёжный товарищ посоветовал.

– Которого вы хотели сагитировать?

– Хотел, да не вышло, – Савинков достал портсигар, угостил Воглева, постукал о крышку папироской, сунул в рот.

Воглев чиркнул спичкой.

– Почему отказался?

– Сесть боится. Когда нас взяли по тому делу, он залёг на дно и с тех пор таится. Готов помочь, но сам не полезет. Вон, что подогнал, – Савинков достал «наган», взвесил на ладони, сунул в карман с деловым видом.

Воглев многозначительно хмыкнул.

– Реальный человек.

– Да, конкретный. Всё путём у него, в анархисты подался. Бомбистом-одиночкой хочет стать, – с горечью молвил Савинков и глубоко затянулся.

– С этим немцем давно знакомы?

– Впервые вижу, но Збышеку доверяю, он в людях разбирается. А вы что о нём скажете?

– Да вроде полезный немец. В одном кармане вошь на аркане, в другом блоха на цепи. Такой в полицию не побежит. Ещё помнит, как на съезжей пороли.

– Всё, что у него есть, находится в этом сундучке. Семьи нет, друзей нет. С дачи его можно не выпускать, – сказал борец за права рабочего класса. – Всё равно ему ходить некуда, кроме как в трактир, а выпить он и с нами выпьет.

– Пусть обвыкается с прислугой, – снисходительно постановил Воглев. – Юсси в баню сводит, Марья покормит, а жить он будет во флигеле. На кухне, кстати, ей сейчас Ежов по ушам ездит.

Это было неприятным известием. Ежова, после разговора с Пшездецким, хотелось видеть меньше всего.

– Что это он спозаранку?

Савинков вовсе не был уверен, стоит ли допускать к нему немца. И хотя он не верил в предательство Ежова – мало ли что выдумал пьяный слесарь, – но был по жизни пуганый и предпочитал держать дела «нижних» в тайне даже от приближённых к графине «верхних».

– Письмо от Центрального Комитета принёс, – огорошил Воглев. – Аполлинария Львовна заперлись и думают.

«Или гонит Збышек телегу на Ежова? – Савинков непроизвольно прищурился. – Устроить бы ему проверку».

– Чего изволите остобучиться? – Воглев заметил перемену в лице, сплюнул на папироску, затушил.

«Настоящий опыт подпольной работы только начинает приходить, вернее, подкрадываться. Продать тайну может только тот, кому ты её доверил».

– Я-то?

Савинков кинул окурок в траву и растёр носком штиблета.

* * *

Он хотел избегнуть встречи с сомнительным товарищем и для этого спуститься в подвал. Однако Воглев настоял, чтобы он отдохнул с дороги, и вызвался дежурить, вероятно, желая видеть Ежова ещё меньше. Не решаясь делиться с ним безосновательными подозрениями, дабы не навести поклёп на доверенное лицо Центрального Комитета, Савинков был вынужден делать вид, будто лишён опасений. А тут из кухни выскочил весёлый репортёр и направился к нему своей подпрыгивающей походкой.

– Сколько лет, дружище! – воскликнул он. – Привёл пополнение, чтобы костям старого Штольца было не одиноко?

Поднялись к скамейке, сели под соснами.

– Выходишь в город? Не страшно?

– Пусть меня боятся.

– Ой, ой, – покачал головой Ежов. – Кого ты хотел удивить и чем?

– Как можно, – с холодной иронией парировал Савинков, как было принято между друзьями до ареста, и продолжил, памятуя навет Пшездецкого. – Полагаю также неуместным вникать в настоящие причины моего визита.

– Полноте! – замахал руками журналист. – Чтобы до такой степени ужраться, гм… упиться революционной борьбой, это надо постараться, дорогой. От тебя посейчас перегаром тянет. Нетрудно догадаться, куда ты ходил. Товарищей проведать. А что нового человека привёл, свидетельствует о том, что пьянствовал у Пшездецкого.

Ошеломлённый тем, как моментально его раскрыли, Савинков постарался сохранить лицо игрока в покер и переменил тему.

– Общался вчера с Тетерниковым, встретились на бульваре.

– Нашёл, кого приветствовать, – по челу Ежова промелькнула тень. – Если у человека нет ни способностей, ни таланта, он может идти учить других людей. Дети всё стерпят. Они безответные. Их чем меньше нагружаешь, тем им лучше.

– Не любишь Фёдора Кузьмича? – спросил Савинков. – Впрочем, он тебя едва ли тоже любит. Он никого не любит.

– Тетерников – деградант и самый гнусный из всех сатанистов нашей эпохи, – на удивление серьёзно отрекомендовал репортёр. – Более гнусной души я не встречал, притом, что доводилось заглядывать в мрачнейшие топи человеческого дна.

– Боишься его?

– Же мандраже, – поёжился Ежов.

– Ты его, наверное, даже читал? – не упустил случая подколоть безграмотного репортёра Савинков.

– Имел неосторожность, теперь каюсь. Тетерников выглядывает из своего адского мира и доносит до нас мумифицированные ужасы, о которых всецело ведомо только пребывающему на той стороне, – нервно передёрнулся всем телом Ежов. – Лучше бы он там и оставался весь целиком. Не слушай ты его, камрад, он тебя плохому научит. Урождённый горемыка, для которого мир лежит во зле, разве может научить чему хорошему? Напуганный жизнью, он изо всех сил пугает других, чтобы одному страшно не было.

– При этом пишет как бог.

– Бог так себе писал, – Ежов откинулся на спинку, заложил