Нигилист-невидимка - Юрий Фёдорович Гаврюченков

– Пиковая дама? – с интересом переспросил Порфирий Петрович и хихикнул. – Ох уж эти кавказские княжны…

– Позвольте, – Анненский в который раз осёкся, что было для него совершенно несвойственно, однако старый дознаватель не переставал приводить его в состояние крайнего замешательства, и это выглядело манифестацией великого мастерства. – Вы не читали Пушкина?

– Не довелось, – развёл руками Порфирий Петрович. – Всё больше протоколы да протоколы.

Подали консоме, к которому оба сыщика отнеслись с большим вниманием. Однако суп лишь возбудил аппетит ко второму блюду, на которое служители закона накинулись, как на вооружённую банду – сначала принюхались, потом стали брать. Треск костей и хруст выворачиваемых суставов засвидетельствовали полноту аналогии. Под рябчиков добили весь коньяк, и когда Порфирий Петрович обтёр жирные губы салфеткой и запил дичину с брусничной подливой фруктовым пуншем, он сумел, еле отдуваясь от сытости, выговорить:

– Вы, батенька, действуете нахрапом. Поймали смутьяна и мучаете, как злой мальчик пойманного овода, пока не подохнет у вас в руках. Методы уголовного сыска в политической работе малопродуктивны. Надо не убивать, а заражать идеями. Довести логическими доводами до отказа от основополагающих ценностей. Переубедить его, а затем отпустить, чтобы революционер вернулся в свою стаю и принялся разносить вашу идею среди соратников. И когда его всё-таки соберутся убить, вы можете быть уверенным, что смутьян потратился не зря.

– Зубатовщина, – брезгливо отметил Александр Павлович. – Можно ещё на государственные деньги создавать антигосударственные организации по примеру Сергея Васильевича, а потом недоумевать, почему выпестованные за казённый счёт активисты устраивают погромы и акции.

– Тонкие методы борьбы с революцией чрезвычайно полезны для нашего дела, да, беда, доступны высоким интеллектуалам наподобие Зубатова.

– И где теперь этот светлоголовый член, – с тонкой издевкой вопросил Анненский, – нашего общества?

Порфирий Петрович безропотно съел эту пилюлю и продолжил как ни в чём не бывало:

– Вы победили, спору нет-с. Но даже если вы физически замучаете мятежника, как злой священник пойманного Овода, перед смертью он должен отречься от всего, чем жил.

– Для этого в подвале есть комната сто один.

– Опять вы за своё… Отречься он должен у вас в кабинете. Сидя в кресле перед письменным столом, а не на дыбе.

– Государство не охраняют в белых перчатках, – скрипнул зубами Александр Павлович. – Жандармам положено носить латные рукавицы, чтобы отрубать все члены многоногого чудовища, до которых они способны дотянуться. И ради этого дела мы будем пытать компрачикосов и вытягивать жилы из карбонариев, сколь бы предосудительным это ни казалось людям иного сорта.

– Нету в вас государственного мышления-с, – рассудил Порфирий Петрович. – В данный момент вы рассуждаете мелко, как преступник. Так нельзя, сударь мой, вы же жандарм-с. Вы должны обладать политической дальновидностью.

– Главное, чтобы дальновидность со временем не обратилась в дальнозоркость, – проявил дерзость Анненский. – Медлить нельзя. Каждый день стал приносить что-то новое. Рост темпов требует быстроты решений, и нам приходится метаться.

– За метаниями, милейший Александр Павлович, вы рискуете упустить главарей.

Жандарм улыбнулся жёстко и плотоядно.

– Во Франции я многому научился. Подобно народникам, я варился в гуще племён и языков галльских и узнал немало о них, чтобы сравнивать с нашими. Русский криминалитет ведёт происхождение из крестьянства и слепо подражает духовенству. В нём он находит власть, непохожую на чиновников и полицию. Я видел французский криминалитет, я был в клоаке Парижа, я жил с клошарами под мостом, притворяясь нищим. Я производил обыски на баржах вдоль набережной Сены. Я ловил убийц в катакомбах. Я встречал рассвет на звоннице собора Парижской Богоматери. Я видел такое, во что вы просто не поверите, но все эти откровения исчезнут, как плевок в луже, если не применять их на практике. Я познал душу криминала, проник в его суть. Открою вам истину, дорогой Порфирий Петрович, контингент везде один и тот же. Психология апашей не отличается от умонастроений Петербургских жиганов. Их короткие во всех смыслах головы, в которых претворяются всяческие чудовищные вещи, либо подразумеваются чудовищные вещи, неспособны породить ничего действительно великого. Масштабы у людей, примкнувших к цивилизации, и людей, избравших первобытную жизнь, абсолютно разные. Они сошли к скотству и тем умалили своё человеческое естество, но искра созидания тлеет в них. Отрицая добродетели нашего мира, преступники тщатся создать свой и неизменно терпят фиаско. Эта изначально присущая им безблагодатность как раз и толкает обделённых субъектов на совершение кошмарных злодеяний.

Порфирий Петрович поднял глаза к потолку, будто бы ища в горних высях силы небесные, затем посмотрел на ротмистра и сказал:

– Первые апостолы были такими же. Они создали религию из страха и нужды и внедрили её в души плебеев через наивность и доверчивость, а в души патрициев – через жадность и цинизм. Гонимые римскими властями, действуя тайком, они создали свою вселенную, которая исказила и преобразила античный мир в тот, где мы живём сейчас, с нигилизмом и апашами. Потайная вселенная уголовных и политических маргиналов бродит как закваска. Когда-нибудь она выплеснется вовне и разъест всё вокруг своим ядовитым влиянием, словно серная кислота, и изменит общество.

Анненский замер, сражённый заключением мэтра.

– Вы хотите сказать, что нигилисты рано или поздно построят на месте России своё государство? – он вскинул брови. – Но это же нонсенс!

Порфирий Петрович по-стариковски мудро улыбнулся.

– Тщетно отрицать очевидное. Настоящий нигилист, которого недоглядели в Департаменте полиции, есть вы, сударь.

Анненский воткнул острую рябчиковую кость в омертвевший рябчиковый глаз, показывая, что сделает с нигилистом, если последний осмелится оказать сопротивление при задержании, и ничего не сказал.

Официанты подали четвёртую перемену блюд, после которой Порфирий Петрович закурил большую толстую сигару и мечтательным тоном поинтересовался:

– Вы знаете, Александр Павлович, что протоколы имеют изнаночную сторону? Полагаю, в папке с делом Раскольника подшито уже всё годное для его поимки. Сумасшедший потомок Радиона Романовича поставил последний штрих в достаточных материалах уголовного дела.

Анненский пожал плечами и отчерпнул от сочной спелой груши серебряной ложечкой.

– Буду анализировать тех, кого он назвал, – кротко молвил жандарм, отправляя медовую мякоть за частокол зубов.

В ответ донеслось:

– Смотрите установочные данные на тех, кого он не назвал. К примеру, первых жертв Раскольника – купца Гоца из паевого товарищества «Высоцкий и компания» и сторожа Гаврилова, зарубленных в доме пятьдесят девять на Невском, где снимали помещения под контору фирмачи. Тех из списка убиенных Раскольником, о которых Раскольников не сказал ни слова. Они – ключ к поимке настоящего маниака.

В этот сокровенный момент истины жандарм так вперился стеклистым взглядом своим в Порфирия Петровича, что с мэтра сыска сошёл хмель и он не замедлил продолжить:

– Если вы посмотрите на