Нигилист-невидимка - Юрий Фёдорович Гаврюченков

– Как Александра Васильевна? – к тёще следовало проявить уважение.

– Мама хворает, с нервами очень плохо, – машинально ответила Вера и спохватилась, словно выискивая подвох. – А что?

– Мне же интересно, как себя чувствует Александра Васильевна.

Савинков смотрел в её печальные, как у Глеба Ивановича, глаза, и злился.

– Что с тобой? – спросила жена.

– А что?

– Ты изменился.

– Изменился? – от скованности, вызванной неловким разговором, он заёрзал. – В какую сторону?

– В демоническую, – настороженно прошептала жена. – Ты таким не был даже после освобождения из Петропавловской крепости. И этот блеск в глазах…

– От водки. Мы с товарищем немного выпили.

– Ты знаешь, что денег нет? – Вера заплакала, Савинков вскочил, обнял. – Каждая копейка на счету. – Савинков скрипнул зубами. – У Вити, по-моему, чахотка. Он странно покашливает после Вологды. Я думала, в поезде простыл, но он всё кашляет.

– Я достану деньги, – рассердился Савинков. – Обязательно достану. Скоро.

В мыслях его утвердилось намерение организовать экспроприацию ненужных ценностей из места, где они в изобилии лежат и плохо охраняются, а если товарищи откажутся, то и своими силами. После этого отсидеться на даче – всё равно оттуда носа не кажет.

– Сможешь нам помочь? – без надежды спросила Вера.

– Клянусь. Вы же моя семья!

– Ну, как-нибудь, – она сглотнула слёзы и перестала плакать.

Савинков стал целовать горячее, солёное, мокрое лицо, и в этот момент в нём что-то раздвоилось. Внешний, телесный и любящий, действовал. Внутренний, бесплотный и думающий, оценивал и решал, он был далёк от любви.

«Этой женщине суждено страдать, – после пребывания в «Бесах» Савинков смотрел на жену отвлечённо, как бы свысока и под углом. – И быть брошенной, – пришла следующая мысль. – Трагичная судьба – родовая черта Успенских. Знал бы раньше, женился бы на другой».

– Как Каня? – немедленно спросил он.

– Ах, её уговорить несложно, – с тихой иронией ответила Вера, поднимаясь со стула. – Сказала, что папа уехал в Петербург и мы едем к нему, она и не спрашивала больше. Но Витя, что сказать ему? Может быть, ты сам объяснишь?

– Я в розыске, – Савинков бледно улыбнулся. – Полиция. Филеры за домом пасут. Приду – сцапают. Я не могу.

– Но я же пришла к тебе. Пусть Витю приведёт твой камрад.

– Вера, прости, исключено. Милая, пойми, я рад бы, но на кону сейчас стоит много больше, чем только моя свобода. Ты сама расскажешь Виктору про моё бегство и необходимость соблюдать осторожность во всём.

Жена промолчала, но не выдержала.

– Почему ты от нас сбежал и прячешься? – плечи её затряслись в безмолвном рыдании.

«Скорее в Озерки!» – от бессильного отчаяния Савинков впился ногтями в ладони.

Ища утешения, жена бросилась ему на шею, и комнатка слесаря облеклась в тайну.

21. Потайная Вселенная

На лето ресторан «Медведь» закрывался, тем пуще кутили в сентябре возвратившиеся с дач купцы и чиновники.

Когда Аненнский и Порфирий Петрович зашли в вестибюль, веселье было в самом разгаре. Играл оркестр, сверкали люстры, блистали дамы. На серебряном подносе в лапах чучела медведя валялись кинутые щедрой рукой чьи-то выбитые зубы и полтинники. Дюжие официанты учтиво выпроваживали живой труп, а тот рыгал паюсной икрой и отхаркивался водкой.

– Не кинули б в Мойку, – смутился Порфирий Петрович.

– Этого только в сушилку, – вынес вердикт Анненский самым безапелляционным тоном и повлёк спутника в большой зал.

Подскочивший метрдотель принёс извинения за ухарства самарского купчины, гуляющего в ресторане третий день, проводил к благочинному месту возле окна. Зал на сто пятьдесят столов не выглядел битком набитым, однако длиннющая стойка была вся плотно засижена мелкими биржевыми дельцами, ипподромными жучками, бильярдными маркерами, маклерами, маклаками и музами. Находиться рядом с этой публикой не пристало, по крайней мере, пока служебный долг не заставит бороться с экономическими преступлениями.

Заметив, как старик с оторопью осматривается в роскошной зале, Анненский подумал, что мэтр столичного сыска в жизни своей заслужил куда большего. Сам он предпочитал новый ресторан «Вена», открывшийся в мае на Малой Морской в доме № 13. Модное заведение Соколова располагало к себе хорошей кухней и продуманной обстановкой, удовлетворяющей самые взыскательные запросы ценителей уюта. Шарма заведению для сыщика добавляло знание того, что полвека назад в здании располагался известный трактир «Вена», популярный среди картёжников и опытных игроков в зернь. Аура порока, доставшаяся по наследству новой «Вене», манила склонных к разложению творцов и литераторов, в особенности, дворянского рода. В такое место человека, которого искренне считал своим учителем, Александр Павлович никогда бы не повёл. Оттого было выбрано заведение бельгийца Игеля, место пафосное, но с хорошей рекомендацией.

– Позвольте угостить вас, – любезно предложил Анненский. – У меня громадное состояние, которое с каждым годом только растёт. Я не успеваю его проматывать.

– Отвлекает служба-с? – хихикнул Порфирий Петрович, помаленьку осваиваясь.

– Repos est demi-vie[16], – твёрдо сказал Александр Павлович. – У меня на него вечно не остаётся времени.

Порфирий Петрович совершенно не удивился. Он знал куда больше о колоссальном состоянии Анненского, чем тот мог предположить, и находился в курсе его должностного усердия. Тем не менее, отужинали по-чиновничьи скромно, без купеческого размаха. Заказали французского коньяку, пармезану, фуа-гра и черной икры с заливными яйцами на разминку. Горячего взяли консоме из ячменя с телятиной на прованских травах, ягнёнка в мятном желе и жареных рябчиков с брусничным соусом с молодою картошкой и свежим кресс-салатом. После них пунш «Ромэн» из замороженных фруктов и рома, чтобы перебить вкус мяса и подготовить языковые сосочки к десерту. Сладких блюд себе Анненский выбрал персики в желе шартрез, рюмку зелёного шартрезу и грушу дюшес, а Порфирий Петрович – ванильные эклеры, ликёр «Кюрасао» и ананас. К кофе приказали подать голландских сигар La Paz самой крупной величины «корона».

– Совершенно не могу жить без ямайского табака, – посетовал на гнетущие невзгоды Порфирий Петрович. – Пристрастился, как малое дитя, на старости лет.

– Пора бы и мне пристраститься, – сказал Аненнский.

– Вам рано ещё обретать устоявшиеся привычки. Вы молоды и должны постоянно стремиться к неизведанному.

С высоты прожитых лет Порфирий Петрович мог учить Анненского жизни. Александр Павлович охотно принимал наставления мэтра, ибо не видел в Санкт-Петербурге иного другого ментора, способного сравниться с ним.

Хрустальные бокалы с квинтэссенцией галльского солнца встретились краями над белоснежной скатертью, издав мелодичный звон. Александр Павлович разнюхал коньяк в два приёма, поднося его к органу обоняния вначале на установленные ценителями пару дюймов, а затем запустив нос чуть за край, дабы втянуть сгущённый краями аромат, и лишь после ольфактивной дегустации пригубив на кончик