Нигилист-невидимка - Юрий Фёдорович Гаврюченков

со строптивым хозяином и пустили в ход оружие. Его закололи кинжалом или шабером. Треугольные отверстия в грудине указывали на применение какой-то заточки. Соседи не заметили шума. Это позволяло предполагать наличие превосходящих сил, когда как минимум один держит и зажимает рот, а другой наносит удары. Покончив с Галкиным, разбойники обшарили жильё и скрылись.

В полиции надеялись, что вещи всплывут на базаре или проговорится кто-нибудь из доносчиков, однако по равнодушному тону следователя Анненский угадал, что тот уже примирился с новым «глухарём» в своём сейфе. Студент-железнодорожник был мало кому нужен и среди знатных мокрушников никому не интересен.

Душегубы могли думать так же и рассчитывать на фарт, не допуская мысли, что за розыск примется звезда Охранного отделения. Для человека понимающего убийство лица причастного служило наглядным показателем степени безумства храбрых. Засевшие в Петербурге члены Центрального Комитета партии социалистов-революционеров оказались на такой мели, что решили отомстить.

– Сидел бы в тюрьме, был бы жив, – сообщил Платону о своих соображениях Александр Павлович, как одинокий человек разговаривает с собакой.

– Так точно, – вахмистр продемонстрировал, что может получиться, если бы животные умели говорить. – Тётку его тоже грохнут, когда выйдет.

– Не выйдет, я её за пособничество посажу. Хватит трупов, – явил сыщик торжество европейского гуманизма. – А ты привези-ка мне человечка.

Перлюстрация почты, данные наружного наблюдения и агентурные данные – вот три кита, спускающие фонтаны сведений в заботливо подставленную чашу политической полиции. Анненский приступил к опросу в кабинете ресторана «Вена», куда мог зайти любой прилично одетый человек, сесть за столик и поговорить.

– Лесандр Павлович, к вам энтот… – переодетый в штатское Кочубей крякнул, сдержался, чтобы на людях не произносить имён. – Стрюцкий из щелкопёров.

– Веди эту мразь, – распорядился Анненский, покручивая за ножку бокал аперитива.

Втянув голову в плечи, словно его шпыняли всю дорогу до заведения, в кабинет заскочил осведомитель из тех, что секретно сотрудничает за деньги и из-под палки, но никогда идейно и по доброй воле. Это был самый гнусный тип из всех предателей, кроме Азефа и ему подобных, которые, как подозревал Анненский, выдают своих товарищей жандармам, докладывают о террористической работе и политической обстановке в России немецкой и британской разведке, получают деньги от всех скопом, включая эмигрантские пожертвования на насильственное переустройство русского общества, а подрывную деятельность ведут ради ухарства и повышения чувства собственной важности. Стрюцкий стоял на самой нижней ступени их партийной лестницы, однако сотрудничал в редакциях сразу нескольких газет и весь полнился слухами.

Оказавшись перед жандармом, он немедленно стащил с кучерявых волос замызганное канотье, прижал к животу, угодливо улыбнулся и замер, не решаясь присесть без приглашения.

– Не торчи, будто аршин проглотил, – холодно кинул жандарм. – Вот стул.

Доносчик опустился с неуклюжей поспешностью, убрал канотье на колени и прижал обеими руками, чтобы не соскользнуло на пол. Анненский жестом отогнал официанта. Визит предполагался краткий.

– Давно не виделись, – вместо приветствия сказал ротмистр, дождавшись, когда халдей удалится. – Как живётся на воле?

– Живётся-можется, – торопливо хихикнул стрюцкий. – Живётся хорошо, можется не очень. А так всё прекрасно.

– Что для меня есть?

– Да как-то… Новостями не богат. Лето было, все на дачах.

– Как там твои народовольцы, не вымерли ещё?

– Чаи гоняют безвылазно. Конфет им из города не прислали, так что грустят.

Стрюцкий юлил, и тогда Анненский ему сказал:

– Что ты знаешь про убийства в городе за минувшие пару дней?

Газетчик встрепенулся, ему явно было что рассказать и не терпелось поведать, если разрешили.

– В околоток на Сергиевской улице соседи из дома напротив обратились. Говорят, в одной квартире окна странные, зелёные, по утрам такими становятся, а вечером сами собой проясняются, чертовщина это. Околоточный с понятыми дверь вскрыл, а она двойная, на войлочных зимних прокладках от сквозняков. В нос сразу смрад. Там купца убили, квартиру заперли, и он почти месяц гнил. А окна такими стали от зелёных трупных мух. Они днём на свет летели и на окна садились, – таинственным голосом закончил журналист, с любопытством изучая реакцию жандарма, – очень ему хотелось, чтобы ротмистра замутило.

Александр Павлович был привычен.

– Горазд ты заливать.

– Не развлечёшь – не проживёшь, такова работа журналистская. Если бы я не писал юморесок и всяких баек, разве бы стал золотым пером?

– Что ты слышал об убийстве студента? – внезапно спросил его Анненский, срубив на взлёте пыл самохвальства.

– Галкина? – немедленно уточнил журналист, как будто у него в запасе имелись другие мёртвые учащиеся.

– Знаешь ещё о ком-то? – сыщик вцепился в него взглядом.

– Других не знаю. Галкина зарезали на квартире, которую он снимал, пользуясь благосклонностью своей тётки, кою вы давеча повязали. В доме порылись, вещи вынесли.

– А ещё? Про студента что знаешь?

– Дурачок какой-то околореволюционный. Бегал возле движухи, но не при деле, а так, – стрюцкий скорчил презрительную рожицу:

Же по Невскому марше,

Же перде перчатку.

Же её шерше-шерше,

Плюнул и опять марше.

Местечковый французский в исполнении стрюцкого преобразовал в душе Анненского некоторые утверждения галльских философов и гуманистов о величии природы человека. Александр Павлович не дрогнул лицом, но спросил:

– Сколько ты живёшь в Санкт-Петербурге?

– С прошлого века, – хвастливо заявил журналист. – Я почти коренной.

– Четыре года, – сказал Анненский.

Стрюцкий скуксился

– Кто его завалил, по твоему мнению?

– Галкин всё время нёс про своего знакомого Азария Шкляева. Я так и написал, что это он приехал из Вятки и скубента на пику поднял, чтобы лишнего не болтал. Вы газет не читаете?

– Ты совсем офонарел! Подставляешь своих под молотки за мелкую мзду от редактора, да ещё и лжёшь при этом, – возмутился жандарм.

Стрюцкий угодливо захихикал.

– Можешь быть свободен, – придя к выводу, что по делу убиенного Аркадия Галкина больше ничего не добиться, ротмистр решил не терять времени, но доносчик напомнил о главном:

– Деньжат бы.

– Ах, ты, каналья! – воскликнул Анненский, занося руку.

Стрюцкий сжался.

– Поди вон, скотина. Не заработал. Нужен результат, а у тебя голый вассер. У меня не газета. Проваливай.

Жадный интерес отразился на лице стрюцкого.

– Кто не готов заплатить, не сильно хочет приобрести, – молвил он после некоторого колебания.

– Что ты мне хочешь сказать?

– Графиня приютила у себя беглого.

– Вот как.

По огоньку, загоревшемуся в глазах жандарма, доносчик уверился, что сходил на встречу не зря.

– А говорил, ничего на даче не происходит.

– Я этого не говорил, – извернулся стрюцкий.

– Кто же этот загадочный скиталец? – ленивым тоном полюбопытствовал Александр Павлович и, поскольку доносчик медлил с ответом, намеренно затягивая паузу, понукнул. – Имя его, имя!

– Борис Викторович Савинков.

Наблюдая, как потух в глазах