Нигилист-невидимка - Юрий Фёдорович Гаврюченков

– Ах, этот, – равнодушно протянул Анненский. – Ну, и что он?

– Да так, ничего, – вскинул плечи стрюцкий, почти подпрыгнув. – Отсиживается, гоняет чаи. Его сразу допустили в подвал вместо меня, видно, не желая, чтобы жилец отлынивал. Перебил он мою конкуренцию.

– Как он после ссылки, озлоблен?

Стрюцкий так энергично замотал головой, что Анненский на миг проникся ожиданием, когда она слетит с плеч и укатится в зал ресторана, привлекая к их встрече ненужное внимание публики.

– Каким ушёл, тем и вернулся. Что с него взять? Он по большей части бахвал. Зачем вы его тогда посадили? На словах готов побряцать оружием, а на деле у него и оружия-то нет. В «Союзе» явил себя как агитатор…

– То есть пустобрёх, – задумчиво протянул ротмистр.

– Развлекает графиню застольными беседами. Он пропагандист, а не бунтарь. На словах весь из себя дерзновенный, романтичный и не робкого десятка, прямо как этот… – стрюцкий щёлкнул пальцами. – Татарин из Трускавца.

– Тартарен из Тараскона, – брезгливо поправил Анненский, который в Париже видел писателя на склоне лет и не совсем во здравии, но тем трогательнее остались воспоминания об их краткой беседе. – Что ты понимаешь в литературе, скотина?

Стрюцкий скорчил ехидную мину. Жандарм понял, что попал в умело расставленную шутом ловушку.

– Одно слово, поляк, – добавил стрюцкий скабрезным тоном. – Они оченно нравядца женщинам.

«La vieille folle[19]», – Анненский был представлен графине Морозовой в высшем свете, когда был молод, и даже допущен к ручке, но впоследствии Полли увлеклась народничеством и нигилистическими воззрениями и отреклась не только от христианской морали и православия, но вместе с тем и от разума.

– Вот твои тридцать рублей, – за эту голову Анненский от щедрот казённых отлистал три красненьких ассигнации.

– Даже не серебром, – растянул губы стрюцкий.

– Ты превзошёл своего соотечественника, – отметил Анненский, доставая из бумажника четвертинку листка. – Даже апостолу не удалось продать любимого друга дважды. Пиши расписку.

Ежов достал из жилетного кармана огрызки карандаша простого и химического, приклеенных задами друг к другу столярным клеем, помусолил во рту и залихватски вывел иудину грамоту чернилами, будто в его распоряжении оказалось всамделишнее перо.

– Готово, – и придвинул квитанцию ротмистру, который допивал вино, наблюдая, как он строчит. – Ещё забыл сказать по поводу Галкина. Прачка видела подозрительного субчика, который там крутился.

Рослый, нос пятачком, на физии слева гниющий рубец.

– Написал о нём в газету? – спросил жандарм.

– Приберёг до лучших времён. Это мой эксклюзив, – блеснул знанием местечкового английского стрюцкий, прежде чем убраться с глаз долой.

«Le pisse-copier![20]» – думал Анненский, ступая по мосту. За ним, словно тень, следовал верный Платон. Кочубей старался не мешать, видя, что господин глубоко погрузился в размышления после встречи с осведомителем.

Так оно и было. Стрюцкий напомнил об Альфонсе Доде. «Тартареном из Тараскона» Александр Павлович зачитывался в детстве и по сей день нежно любил. На ум сами пришли строки: «У каждой семьи свой любимый романс, и в городе это хорошо известно. Известно, например, что любимый романс аптекаря Безюке: «Сияй, о звездочка моя…» Оружейника Костекальда: «Придешь ли ты в тот край лачуг убогих?» Податного инспектора: «Ах, будь я невидимкой, меня б не увидать!»

Почему-то стало грустно. Жандарм скрипнул зубами.

– Раскольник ещё проявит себя, – неожиданно сказал он вслух.

24. Большое ограбление Вальцмана

Воглев и Юсси дымили возле крыльца, когда Савинков возвратился с Большой Озёрной. Затоптали окурки и прошли в гостиную. Немедленно появилась графиня. Села и предложила усаживаться остальным. В диковинку было видеть за столом с ней крестьянина, но сейчас маски были сброшены, и напротив друг друга располагались не хозяйка и работник, а соратники по борьбе, настроенные решительно, как изготовившееся к битве войско.

– Борис Викторович, – доверительным тоном начала графиня.

Савинков кожей ощутил обращённое на него внимание товарищей и догадался, что до его прихода всё было обсуждено и решено, а сейчас происходит церемония посвящения более высокой степени, чем открытие тайны Кибальчича, и провалить её совсем нежелательно.

– Финансовый крах Центрального Комитета поставил под угрозу жизнь Николая Ивановича. Ему требуются нажористые вещества, а денег на них больше нет. Кроме того, нам всем требуются вещества для воплощения научных планов, способных вывести дело борьбы на новый уровень. Успех предприятия всецело зависит от решительности, которую вы готовы выказать, друг мой.

– Я готов, – без промедления ответил Савинков. – Что от меня требуется?

– Речь, как вы понимаете, идёт об экспроприации денежных средств на нужды ячейки. Капитал, из которого вы будете заимствовать, можно считать отчасти принадлежащим мне. Речь идёт о состоянии купца Вальцмана, бывшего при жизни моего мужа пайщиком нашей фирмы. Двое – едина плоть, да не един банковский счёт, – в углах рта графини пролегли складки горечи. – После смерти Аркадия Янкелевича, Вальцман прибрал к рукам склад, находящийся в их совместном пользовании, а я оказалась за бортом. Теперь мне, право же, вступать в сношения с кем-либо из их среды нет необходимости – это может повредить только делу. Вам придётся съездить самим.

Её слова проявили на лицах подпольщиков самые горячие чувства. Подобно химикалиям на фотографической пластинке, извлекающим из небытия на самом обычном стекле причудливые образы уловленных мастером физиономий, призыв ограбить купца обрёл зримый отклик. Пальцы сами сжались в кулаки, а в широко раскрытых глазах забушевало пламя праведного гнева.

– Мы-ы – спра-ветливость, – Юсси откинулся на стуле, с важным видом запустил пальцы под ремень, разгладил на животе рубашку. – Хорошие деньги не должны залёживаться у плохих людей. Хорошие деньги должны переходить к хорошим людям. Мы им в этом помогаем и делаем хорошее дело.

Это была самая длинная речь, которую Савинков от него слышал. У финна имелись основательные соображения, но он держал свою философию сокрытой за пазухой, по-мужицки предпочитая не рассуждать, а действовать.

– Едва ли следует церемониться, – добавила Аполлинария Львовна. – Ячейка ввиду особых обстоятельств вынужденно отделена от морали, так что не рефлексируйте, а отправляйтесь нынче же вечером.

– Чхать на ветхие предрассудки, – поддавшись царящему в кругу настроению, воскликнул Савинков. – Для революционера все средства позволительны, лишь бы дело сделалось!

– Мне нравится ваш ход мысли, Борис Викторович, – снизошла до похвалы графиня. – Вы настоящий нигилист.

* * *

Чистый, гладко выбритый Михель курил на поленнице возле кочегарки. Руки были в масле, рядом валялась ветошь.

– Как оно? – спросил Воглев.

– Тарахтит, – немец кивнул на дверь, за которой скрипел приводной ремень паровичка, и блаженно сощурился в клубах табачного дыма. После тараканьего угла на Песках оказаться на даче было слаще, чем в раю.

– Годного механика вы нам