Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 - Лен Дейтон

– Спускайся сейчас же. Я внизу.

- Что происходит?

– Убирайся отсюда.

Свифт находит дорогу обратно, хотя и с трудом. Устоявшееся выражение — «на радаре», но именно отсутствие ориентиров и резонансов характеризует его путешествие.

Марово ждёт его в небольшой гостиной, оформленной в цветах английских сладостей. Мебель сделана из лозы или сплетённых пальмовых листьев. Солдат словно сидит в корзине.

Он заказал у ночного сторожа два мятных чая.

– Надеюсь, у вас есть веская причина…

– Скорее, плохой.

Марово достает список, который ему дал Свифт.

– Эти имена связаны с каким-то… слухом в Танжере. Уже несколько лет здесь говорят об исчезновении детей. Детей, которые занимаются проституцией в районе Дьябло.

– Дети? Эль Дьябло?

Свифт чувствует, будто ей приснился плохой сон.

– Да, большинство из них – дети.

– Они исчезли? Почему? Что говорят слухи?

– Что ты думаешь? Мы говорим о педофилии.

Полицейский пытается переварить эту новую информацию. Хватит! Горло сжимается. Больно.

Ему пришлось спросить дважды:

– Есть ли у вас даты исчезновений?

– Завтра они будут у меня. Ожидается, что они прослужат два-три года. Ведётся расследование. Меня самого это удивило.

– Ты не знаешь Танжер. Там такая торговля людьми… В основном, сами копы в ней по уши.

Итак, именно эти пропавшие дети заинтересовали Сержа Виале. Этот список, который Федерико украл у одного из своих сутенёров. Какого именно? Виале, должно быть, знал.

Жертвы Кубкового убийцы.

Жертвы монстра, вооруженного мачете.

И теперь эти стертые дети…

– Могу ли я вернуться в постель?

– Нет. Нам нужно пойти к кому-нибудь, кто наверняка знает больше.

- Когда ?

- СЕЙЧАС.

15.

Полная луна. Холодной ночью она похожа на шарик мороженого. Лимонный сорбет, пожалуйста.

А остальное? Стены словно сделаны из мела. Тени цвета лазурита. Небо? Конечно же, индиго. Того самого, что носят туареги, который, как говорят, навсегда окрашивает их лица в синий цвет.

Свифт и Марово несутся по узким переулкам, таким узким, что едва дышишь. Это давит. Это пугает. И всё же это согревает. Слышно, как их дыхание эхом отражается от стен.

– Сколько времени это займет?

– Нет. Это совсем близко, примерно в миле отсюда.

Эти двое мужчин по-разному понимали близость. Солдату пришлось оттачивать свои навыки во Французской Гвиане или Западной Сахаре, тащась с мешком камней на спине. Тем временем Свифт оттачивал своё мастерство в Луи-Блане. Он тоже бегал, да, но недолго и всегда в итоге выхватывал оружие. В те времена для обозначения финишной черты стреляли в воздух, а не на старте…

Свифт инстинктивно поднял взгляд. Он никогда не видел ничего подобного. Луна была в зените. Застывшее солнце, высеченное из жести, отбрасывало тени на землю, словно колья, вертикально.

Они спускаются по извилистым переулкам, поднимаются по лестницам. Беленые стены словно флуоресцируют. Этот ночной мир создаёт свой собственный свет, свою собственную вибрацию. Тайный мир, сохранивший ясность дня и теперь отражающий её в минеральной, фосфоресцирующей форме.

Как солдату найти дорогу в этом лабиринте, где каждая улица похожа на предыдущую, где земля сливается с небом, где двери едва ли больше окон? Это лабиринт, клубок, который, подобно гобелену Пенелопы, словно распускается каждую ночь.

«Я сейчас проснусь…» — твердил себе Свифт. Сердце колотилось где-то в горле, желудок — в лёгких. Короче говоря, в этот час его ужасно тошнило, и всё это, скорее всего, закончится приступом желчи в тени герани.

«Я сейчас проснусь…» — снова повторяет он про себя, увидев, как появляются собаки. Собаки? Десятки, истощенные, тощие и разъяренные. Ребра торчат из-под шелушащейся кожи, глаза горят, яйца воспалены, зубы… Он предпочитает не смотреть.

Марово, который никогда не забывает быть безупречным гидом, пускается в свою тираду:

– Танжер раньше называли городом собак. Никто не знает, откуда они берутся. Никто о них не заботится. Все их ненавидят. Если бы их можно было съесть…

Лучше дать туману рассеяться… Их дыхание порождает клубы чистого голубого пара, настоящие облака сланца, переливающиеся кристаллы, которые ещё больше украшают эту неповторимую ночь. Ничто не реально. Или всё слишком реально. Кажется, Лакан сказал: «Реальность — это когда ты на что-то натыкаешься…» И вот они здесь, перед дверью.

Нет, не просто одна дверь, а целый район…

После этой погони в темноте появился прекрасный лужец жгучего света, сопровождаемый непонятным треском. Вероятно, это было единственное место в городе, где в этот час ещё жили люди.

«Улица Дьявола», — гордо заявляет Марово. «Квартал красных фонарей».

Они идут вперёд, попадая под свет автомобильных фар, в лицо им бьют неоновые огни. Извините, по-другому это не назовёшь…

Итак, вот она, какофония из плоскостопия, кузовов, криков, музыки, бёдер и грудей. Всё это подаётся на подушке из свежего масла, то есть, опять же, подсвеченное всеми этими машинами, пытающимися припарковаться, вернее, врезаться друг в друга, под руководством орущих парковщиков, явно совершенно пьяных. Металл стонет, бамперы скрипят.

Статисты? Свифт их хорошо знает; он уже видел их со всех сторон, в каждом тоне, в закоулках Парижа: измученные проститутки, мародёры-рабочие, таксисты, скалящие зубы, словно собаки, готовые укусить, наркоторговцы, торгующие своим товаром, словно уличные торговцы, наркоманы, жмущиеся к стенам и обнимающие собственную тень, тающие под действием только что принятой дозы, там, на тротуаре, без малейшей скромности, потерянные и возбуждённые иностранцы, словно готовые броситься на арену, художники в поисках вдохновения, но прежде всего выпивки, игроки-однодневки, охваченные самовозгоранием, трансвеститы, чьи неуверенные лица пляшут перед пламенем жаровен, уличные продавцы цветов, ещё более увядшие, чем их бедные чёрные розы, продавцы пралине, изготовители кебабов, облитые жиром, и, конечно же, нищие, которые не просят милостыню. но спокойно ждите, как стервятники, когда пьяницы упадут к их ногам, чтобы они могли обчистить их карманы.

Да, он привык к такой дикой природе. Она везде одинакова. Та, что воспета поэтами и в фильмах, но для Свифта – самая отвратительная вещь на свете. Что-то столь же прекрасное и звучное, как звук опорожнения кишечника. Знаете такой тип?

Но полицейский все еще удивлен, обнаружив такой бестиарий, такой густой, такой разнообразный, в городе, который при прочих равных условиях, как сказал Фрессон (боже мой, как далеко он кажется!), является всего лишь небольшим городком у моря.

– Иди за мной. Ни с кем не разговаривай. Не останавливайся.

Свифт подумал, что Марово преувеличивает, но промолчал. Сегодня он не был главным. Они прорывались сквозь толпу, словно ятаганы, сжимаясь в кучку, плечи вперёд, колени вперёд.