Современный зарубежный детектив-15. Книги 1-16 - Рада Джонс

Эйлса остановилась в дверном проеме. Я видела ее затылок в зеркале у нее за спиной. Пространство позади нее расширилось и словно зависло. Пусто – она пришла одна. С улицы доносились самые обычные звуки – машины и фургоны, с грохотом проехал грузовик. Я поднялась на ноги.

Она спокойно смотрела на меня.

– Я сходила прогуляться. Том на работе, или мне пришлось бы… Я не могла тут оставаться. Вы же понимаете. Мне нужно было вдохнуть свежего воздуха. Я не знаю, что здесь произошло и что мне с этим делать. Но пока я гуляла, Верити, я подумала, что вначале должна дать вам возможность объясниться. Я не уверена, что хочу слушать ваши объяснения, но мы… мы подруги. Я полюбила вас, и вы столько сделали для Макса, поэтому я обязана вас выслушать.

Я кивнула, продолжая сжимать руки.

– Да. Да. Я объясню. Я могу это объяснить.

– Пожалуйста, объясните, что это? Что произошло?

Тогда я встала.

– Хотите присесть? – спросила я, убирая с дивана книги и кипы газет, пакеты с одеждой.

– Мне и здесь хорошо, – ответила она. – Я постою.

– Ладно. Хорошо. Да.

Она в волнении перебирала пальцами, глаза бегали по комнате. Дом давил на нее.

– Значит, там лежит ребенок. Мертвый ребенок. Чей это ребенок, Верити? – Она поморщилась, скривилась, начала терять контроль. – Это ребенок Фейт?

– Нет.

– Но тогда чей?

– Мой. – Слово вылетело из меня, как пронзительный крик.

– Ваш?

– Да. – Я прижала руки ко рту.

– Вы убили собственного ребенка?

– Нет. Нет.

Я вгляделась в ее лицо: сомнение, недоверие, а еще ничем не прикрытые страдания и боль. Я поняла, что она думает, и это было так ужасно, что я заставила себя отвести глаза. Но я не могла больше скрывать правду. Жизнь и смерть – между ними такая тонкая грань.

Я начала говорить, надеясь, что она меня услышит и сможет понять. Она разберется и соединит ужасные фрагменты моего путаного рассказа. Я не могла говорить связно, вообще с трудом заставила себя говорить. Я рассказала Эйлсе про ночь с Адрианом Кертисом, как мы переспали, «когда ты знаешь, ты просто знаешь». А на следующий день на работе я не обращала на него внимания, не отвечала на его звонки. Молилась, чтобы все закончилось, и какое-то время казалось, что так и есть, так что я выбросила все из головы. Я и подумать не могла, что могут быть последствия, не думала о причине и следствии. Но через несколько месяцев, меняя маме повязки, я почувствовала дикую боль.

Эйлса нахмурилась сильнее. Она решила, что я пытаюсь вызвать ее сочувствие.

– Боль? – переспросила она.

Я продолжала рассказ, несмотря на отвращение у нее на лице. Боль, казалось, растекалась по всей нижней части живота, потом пошла еще и вверх – болел весь живот. Она возникла словно из ниоткуда, вроде без причины. Я решила, что это несварение, а не «проклятие» – так мать называла месячные. Мне было сорок четыре года, и я считала, что они у меня уже прекратились. Я не стала рассказывать Эйлсе, как я испугалась и что почувствовала, когда наконец поняла, что происходит, сидя на унитазе в ванной комнате. Это не имело значения. Кто-то говорил мне, что нужно зажать кожу между большим и указательным пальцами, чтобы держать эмоции под контролем, так я и сделала, рассказывая Эйлсе о случившемся.

В моем рассказе были паузы и долгое молчание.

В конце, когда, казалось, больше нечего было сказать, я заметила:

– У него не было шансов, потому что у него была только я, а он родился таким крошечным. Я пыталась сохранить ему жизнь. Завернула его в полотенце, прижала к груди и держала, но он не издал ни одного звука. Я даже не видела, чтобы он дышал. Его кожа казалось прозрачной – сквозь нее был виден свет, а потом она потемнела, словно кровь, словно ржавчина. Я держала его, а он становился все холоднее. Он становился холоднее, несмотря на все, что я делала. Я взяла маникюрные ножницы и перерезала пуповину, я прижимала его к себе, чтобы согреть. Глазки у него все время были плотно закрыты. Он был не больше, чем…

Я развела руки, потом снова сжала пальцами кусочек кожи.

– Я пыталась его согреть, – повторила я.

Я посмотрела на Эйлсу. Она присела на дальний конец дивана.

– О, Верити, – выдохнула она, и выражение ее лица изменилось. Глаза наполнились слезами. – О, Верити, – повторила она. – Вы родили ребенка. Вы потеряли ребенка.

Потеряла. Потеряла. Именно за этот глагол я держалась. И теперь он иногда помогает.

– Он был таким крошечным. Я не дала ему ни одного шанса. Я не знала, что делать. Я знала, что мама вскоре захочет принять ванну, поэтому вымыла пол. Я использовала рулон туалетной бумаги и все полотенца, которые там были, чтобы оттереть кровь, но все время я прижимала его к груди. Я не хотела его отпускать. Он был таким легким, почти невесомым. Я плакала, истекала кровью и старалась не шуметь. Услышав, что она спускается, я отнесла его в свою комнату, запеленала в наволочку и положила на кровать, пока искала чистое полотенце для мамы. Пока она была в ванной, я запустила стиральную машину. И приготовила ужин, потому что мама хотела есть. А потом положила его в коробку из-под обуви, а коробку убрала в тот пластиковый ящик. Я заполнила его всякими мягкими вещами и плюшевыми мишками.

– О, Верити! – Эйлса подвинулась поближе, пока я говорила, и теперь сидела на диване передо мной. – На каком сроке родился ребенок? Сколько недель?

Я поняла, о чем она спрашивает. Можно ли было его спасти?

– На двадцать третьей, – ответила я. – Секс у нас был только один раз. Сосчитать несложно.

Тогда я увидела облегчение у нее на лице.

– Это не ваша вина. Он был слишком маленький. Он не смог бы выжить. О, Верити! И вы никому не сказали? Вы все сделали сами? – Ее глаза были полны сочувствия. – Вам следовало позвонить в скорую. У вас не возникло бы проблем. Они бы вам помогли. Они бы… знаете… – Она сжимала свои руки. – Они бы забрали тело.

– Я не хотела, чтобы они забирали тело.

– Самой не верится, что я напридумывала, – качала головой Эйлса. – Я думала, что вы в той комнате заперли Фейт или что-то в этом роде, а когда я увидела кости… что вы… Вы – друг