Ночи синего ужаса - Эрик Фуасье

Могучий грузин хотел было запротестовать, но все-таки подчинился и попрощался с шефом коротким поклоном.

Валантен проводил его задумчивым взглядом, размышляя: «Эти двое на дух друг друга не переносят, как кошка с собакой, но совершенно необходимо, чтобы они научились работать вместе. Сейчас Бюро темных дел не может обойтись без их уникальных способностей. Если что, придется с ними поговорить». Приняв такое решение, он пересек вестибюль, поднялся по большой лестнице кафе «Фраскати» и вошел в главный салон, стены которого сверкали зеркалами.

Украшенное гирляндами из искусственных цветов и великолепными хрустальными люстрами, это помещение было чем-то вроде театрального фойе и модного кафе одновременно. За столиками шампанское лилось рекой, дамы щеголяли в роскошных туалетах, выставляя напоказ лучшие свои драгоценности и жеманно помахивая дорогими веерами. Сопровождавшие модниц кавалеры были им под стать – золотые цепочки часов, булавки для галстука и прочие аксессуары свидетельствовали об успехе и достатке.

Молодой полицейский направил свои стопы к буфетной стойке в надежде взбодриться стаканчиком горячительного – усталость, копившаяся со вчерашнего вечера, уже давала о себе знать. После их с Тафиком ночного боя, в результате которого им удалось предотвратить глупейшее из убийств, он еще целый час потратил на то, чтобы проверить рассказ Антуана Делькура. Этот человек не солгал – все подтвердилось показаниями кабатчика и последнего клиента часовщика, а также записями в его собственной бухгалтерской книге. Анализ жидкости в склянке показал, что это действительно вода. Кроме того, от комиссара местного полицейского участка Валантен узнал, что слухи об отравителях – совершенно беспочвенные – преумножаются, по мере того как синий ужас опустошает город. Вспышка холеры породила панику, которая вскоре может охватить весь Париж и оказаться не менее опасной и разрушительной, чем сама болезнь.

Только что, во время поездки на фиакре от улицы Иерусалима до кафе «Фраскати», Валантен насчитал три катафалка, стоявших во дворах недавно отстроенных особняков. Если холера теперь бесчинствует и в богатых кварталах, это грозит обострением и без того напряженных отношений между буржуазией нового режима и простым людом Парижа. В этом случае попытки найти козлов отпущения усилятся, а уж если вспыхнут беспорядки, трудно сказать, чем все может закончиться. Королевская корона и без того опасно кренилась на голове Луи-Филиппа, причем некоторые это хорошо понимали. Уже пару дней, как частные особняки парижской знати в зажиточном пригороде Сен-Жермен пустели один за другим. Богачи, которые владели землями в провинции и не имели необходимости оставаться в столице, чтобы вести дела самолично, бежали в свои поместья, опасаясь заражения и растущей нестабильности.

Рассуждения о последствиях эпидемии напомнили Валантену об Аглаэ. Девушка сегодня не явилась в Префектуру – прислала утром записку, сообщив, что чувствует недомогание и хочет денек побыть дома. В тот момент инспектора, поглощенного сбором сведений о предположительном бароне по имени Родольф де Куртий, это не озаботило сверх меры. Однако теперь, когда ожидание в кафе затягивалось и у него образовалось время для размышлений, он вдруг забеспокоился. А если недомогание, на которое сослалась подруга, вызвано какими-то серьезными причинами? Ведь она уже три дня как ведет себя странно. Аглаэ казалась Валантену раздражительной, в ответах на вопросы проявляла уклончивость… Это было совсем на нее не похоже! Он дал себе слово, что завтра же с утра побежит к подруге и удостоверится, что с ней все хорошо.

Чтобы рассеять смутные тревоги, Валантен выпил две порции коньяка подряд, не забывая следить за происходившим вокруг. Заведение являло собой идеальную иллюстрацию к изменениям, произошедшим в высшем обществе после Июльской революции и воцарения Луи-Филиппа. Место обладателей громких дворянских фамилий, которые, собственно, и создали славу «Фраскати», здесь теперь заняли видные представители другой аристократии – финансовой, торговой и промышленной. То же самое происходило и на всех управленческих уровнях, от высших кабинетов власти до самых мелких чиновничьих. За несколько месяцев была проведена масштабная чистка в недрах государственной администрации, и многие сторонники нового режима включились в «гонку за чинами», как это назвали оппозиционные газеты.

Валантен терпеливо топтался у стойки добрых полчаса, давая Подвоху время закончить всю подготовительную работу. Затем он решил, что пора переходить к активной фазе наблюдения, чтобы вовремя вмешаться, если события начнут развиваться не так, как предполагалось.

Небрежной походкой богатого бездельника, взыскующего задушевной компании, Валантен направился между столиками в дальний конец зала, украшенный великолепной мраморной копией Венеры Медицейской[64]. Рядом с этой статуей открывался арочный проход в анфиладу из шести великолепных салонов, сверкающих золоченым декором. Там по ночам в уютной рафинированной атмосфере переходили из рук в руки целые состояния и случались крушения судеб, как в лучших игорных домах столицы.

В третьем по счету салоне Валантен и нашел Подвоха, сидевшего за столиком напротив импозантного брюнета лет тридцати пяти с неприятно надменным лицом. Эффект от этого выражения превосходства, которое брюнет как будто бы намеренно выказывал по отношению к окружающим, чтобы их впечатлить, несколько портил нервный тик – уголки его рта постоянно подергивались в уродливых обезьяньих гримасках. Нервозность проявлялась у барона и на уровне пальцев – они выстукивали на краю стола какую-то мелодию, словно под ними были клавиши рояля, а еще он периодически сплетал их и хрустел суставами.

Родольф де Куртий прибыл в Париж полгода назад. Он был единственным отпрыском наполеоновского полковника, барона империи, который получил серьезное ранение в битве при Эльхингене в октябре 1805 года, после чего уединился с семьей в своем имении под Сансом[65]. Унаследовав небольшое фамильное состояние прошлой зимой, баронет зажил в столице на широкую ногу, посещал лучшие заведения и предавался азартным играм с каким-то самоубийственным остервенением. Его финансовое положение неумолимо ухудшалось – чуть раньше инспектор получил тому подтверждение в банке, – наследство таяло, как снег в солнечный день. Если Родольф де Куртий собирался продолжать в том же духе, он должен был промотать все в пух и прах уже к концу весны.

Раздобыв все эти сведения, Валантен решил, что явные психические отклонения баронета вполне соответствуют образу искомого убийцы – неуравновешенной и извращенной личности. Теперь же, получив возможность внимательно рассмотреть этого человека, он еще больше утвердился в своем мнении. Чтобы случайно не привлечь к себе внимание Куртия, инспектор остановился в сторонке, у другого игорного столика, и делал вид, что с интересом наблюдает за маневрами сидевших там картежников, но на самом деле он не упускал ни малейшей подробности