Первый выстрел - Анна Васильевна Дубчак

— Женя. — Вера тяжело, как если бы постарела за этот долгий день, поднялась с постели, оказывается, на ней был тот же белый свитер, в котором она пришла на ужин, и черные брючки. — Ты не переживай, я скоро уеду. Спасибо, конечно, за приглашение пожить здесь, но я же понимаю, что ты сделала это на эмоциях, от жалости ко мне. Повторяю, я благодарна тебе за это. Но ты и сама прекрасно понимаешь, что нам здесь с детьми не место. У вас своя семья, свои правила. А у нас все по-другому. К тому же, как это ни прискорбно признавать, я не представляю себе жизни без Саши. Да, я все знаю про него, понимаю, что об меня вытерли ноги, но если он уйдет, то что будет со мной?

И Женя, которая еще несколько часов тому назад была в бешенстве от поведения матери и мечтала только о том, чтобы та поскорее уехала, исчезла из ее жизни, снова почувствовала прилив любви и нежности к ней и готова была расцеловать ее и прижать к груди.

— Душ, говоришь? — Вера откинула одеяло, встала, обула Женины маленькие домашние сланцы и направилась к двери. — Так стыдно… Дома никогда не ложусь спать неумытой. Просто мы с твоим садовником так хорошо поговорили по душам, у него было пиво: он угостил. Ну я ему все и рассказала, душу открыла, потом такая усталость навалилась, я пришла сюда и, даже не раздеваясь, легла…

Женя не знала, что ей ответить. Ну рассказала и рассказала.

— И как он воспринял?

Вот этого не надо было спрашивать. Но спросила же!

— Он сказал, что измену прощать нельзя. Потому что если ты и простишь, вернее, скажешь партнеру, что простила, то на самом деле в душе не простишь никогда. И эта измена, это предательство, ложь всегда останется между нами, и счастлива я уже больше никогда не буду. Ты тоже так считаешь?

Женя чуть было не проговорилась, мол, Борис же меня простил. Но вовремя остановилась.

— И что ты решила?

— Прогоню мужа, вернее, то, что от него осталось, из квартиры, да и заживем с мальчишками. Во всяком случае, мне так будет спокойнее. Я не буду каждый раз вздрагивать, услышав шаги на лестнице или звон ключей… Не буду звонить ему, чтобы проверить, где он и с кем, обнюхивать его рубашки, проверять карманы… Я устала от ревности. Думаю, что и он тоже. Надо его просто отпустить, и все.

— А что, если он от тебя не отстанет? И будет приходить каждый день и трепать тебе нервы? Говорю же тебе — поживите с детьми здесь. Пусть он помучается. Будет приезжать сюда, да только кто его пустит? Ты здесь будешь полностью защищена.

— Ладно, я подумаю. Скажи, ты сильно на меня сегодня разозлилась?

— Сильно. Не поняла, зачем ты вообще все это устроила… Ты же понимаешь, что так нельзя…

— Да меня взбесило, что нормальный мужик повел себя как идиот. Слепец! Как он вообще мог не понять, с кем связался? Да уже тот факт, что она впустила его к себе, чтобы накормить, взяла прямо с улицы! А что было потом, ты помнишь? Она сразу согласилась поехать к нему домой. Не побоялась, а вдруг это был маньяк? И его-то, самого Данилу, это не насторожило. Если она согласилась поехать ночью к незнакомому мужчине, значит, она так привыкла. И сколько у нее уже было этих мужчин? Потом. Он сказал, что она долго отлеживалась в ванной, бросила свое грязное белье в стиральную машину… Да, он не совсем идиот и понял, что ей негде жить. Но не предположил, что она бомжиха, ему хотелось думать, что она ушла, к примеру, от мужа, от родителей. Его, как он говорил, охватило желание защищать ее, оберегать. Хотя на самом деле желание было другое, животное… Поймал ночную бабочку и начал пользоваться ею бесплатно, вот и все! Вот это меня и взбесило. Ты и меня пойми — мой-то муж ничем не лучше!

— Мама, беседовать со свидетелями надо очень осторожно, я тебе говорила…

— Да я все понимаю, — как-то уж совсем легкомысленно и поспешно ответила Вера, отмахнувшись. — Но я-то думала, что свидетели — они и есть свидетели, обычные люди, безобидные, что ли.

— Мама!

— Это теперь я начинаю понимать, что за словом «свидетель» может скрываться кто угодно, что ты просто для удобства их так называешь, а это может быть даже убийца! Где доказательства того, что этот же Данила не прирезал ее? Может, у него от общения с этой ненормальной девицей крыша поехала? Он носился по лесу, искал свою волчицу, а потом, потерявшись во времени и запутавшись в сознании, убил ее.

— Чтобы ее убить, у него должен был быть мотив. Кроме того, он должен был каким-то образом узнать, где она обитает, а это значит узнать о существовании Маковского.

— А я о чем тебе говорю?! Да у него мотивов миллион и маленькая тележка! Одна только ревность к Маковскому может перевесить все остальное, включая его безумство. Если бы ты или я вдруг как-то выдали себя…

— Да ты и так призналась, что мы помогаем следствию, чем сразу же нарушила нашу с тобой договоренность и свела на нет принцип моего разговора!

— Я сейчас не о том. Если бы мы выдали себя, что, к примеру, подозреваем его, то кто бы нас спас, если бы он набросился на нас с ножом? Женя! Тем более что этот Данила — настоящий профессиональный мясник! Как же хорошо я сейчас понимаю твоего мужа!

— Да в том-то и дело, что беседовать со свидетелем надо так, чтобы он воспринимал тебя как человека, не имеющего никакого отношения к полиции или следствию. Ладно, не будем сейчас об этом. Иди уже в ванную.

— Можешь записать меня в свои враги, но я на стороне Бориса.

— Уже записала, — сказала резко Женя и вышла из комнаты.

Двигаясь по коридору, она слышала звуки шагов Веры: как она вошла в ванную комнату, как заперлась на защелку.

Заглянув в детскую, она убедилась, что там темно и все спят: и Миша, и няня.

Вернувшись на террасу, она подсела к Борису и прижалась к нему. Он, веселый и розовый, в отличном расположении духа, обнял ее за плечи и спросил заговорщицким тоном на ухо, обдавая ее горячим дыханием, к которому примешивался запах виски:

— Что, достала тебя твоя матушка?

— Боря, она