Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Николаевич Животов

– Молчи, не мели! Здесь не на Горячем поле!

– Ну ладно, пойдем я тебя угощу, вон и наши идут!

– Это можно. Угости. В моем кабаке меня в обиду не дадут; я не боюсь.

– А споешь?

– Спою. «Очи черные»… Хочешь?

– Хочу. Спой…

В это время подошли Тумба, Пузан и Рябчик. Последний не поклонился Машке и отвернулся; он сердился. Тумба, ухмыляясь, протянул ей руку.

– Молодец, Машка, люблю за характер!

– Не рано ли смеетесь, молодчики?!

Тумба переглянулся с Рябчиком.

– Не посмеет, – прошептал тот, поняв безусловный вопрос.

– Смотри!

Все вошли в кабачок. Впереди всех Машка.

– Машка, выпей мировую с Рябчиком, – предложил Тумба, когда они подошли к стойке.

– Не хочу!

– Полно, не ломайся! Он больше не будет тебя трогать.

– Не хочу не только мировую пить с ним, но и разговаривать не буду больше.

Целовальник налил всем по большому стакану. Из громил Горячего поля все главные «представители» были налицо. Когда водка была выпита, Машка отошла к окну, распахнула его и во весь голос запела «Очи черные»… Голос ее дрожал, она фальшивила и, кажется, никогда еще не пела так плохо.

Вдруг произошло что-то необычайное. Во всех трех дверях показались люди. С первого взгляда было видно, что это за люди. С яростью и страхом все взоры устремились на Машку.

– Вот он – Рябчик, – указала Машка вошедшим на стоявшего у стойки убийцу.

– А это Тумба, атаман заставных бродяг. Это Вьюн, – продолжала она, – старый громила, а это Пузан с Мурмана вернулся.

– Связать им руки! – приказал главный начальник обхода. – Давно, голубчики, мы до вас добирались. Пора!

XXVIII. Ганя – невеста

В доме Петуховых приготовления к свадьбе в полном разгаре. Портнихи, модистки, белошвейки работают с утра до ночи.

До свадьбы осталось пять дней, а приданое еще наполовину не готово. Тетка Анна с ног сбилась в хлопотах: надо выбрать церковь, условиться со священником и певчими, пригласить шаферов, дружек, посаженых отца и мать, приготовить невесту к венцу, запасти все приданое, свадебные подарки, устроить пир на всю заставу, обставить квартиру – гнездышко для молодых.

С появлением в доме старухи-тетки Ганя совершенно стушевалась и целыми днями просиживала в своей комнате. У нее окончательно опустились руки, пропала энергия, и она безучастно ко всему относилась.

Тетка Анна из кожи лезла, чтобы в короткий срок успеть все устроить. Благодаря деньгам, разумеется, нетрудно было скоро все достать и сделать что нужно, а Петухов денег не жалел – трать, бери сколько хочешь.

Нечего и говорить, что Куликов даже не допускал мысли об отсрочке. В церкви было сделано уже оглашение, свою квартиру он подновил, заново меблировал; привез невесте роскошный бриллиантовый фермуар[14] в подарок – словом, как жених был на высоте своего положения. Когда он привез драгоценный подарок, а Ганя не хотела брать, старуха-тетка пришла в негодование:

– Что это ты, Ганя, дурачишься?! Разве можно ломаться так с женихом? Где это видано?! Иван Степанович такой милый, любезный!

Притихли как-то, пригорюнились и защитники Гани. Николай Гаврилович, бедный, целые дни рыскал по городу, собирая справки и сведения о Куликове, но решительно ничего не узнал. Дмитрий Ильич Павлов уехал в Орел, но от него не было никаких известий. Он мог задержаться в Москве и отказаться совсем от поездки в Орел, тем более что эта поездка была довольно гадательна, да притом в такой короткий срок трудно было что-нибудь сделать.

Так проходили последние дни. Ганя еще побледнела, похудела и сделалась еще более нервной. Каждый стук заставлял ее вздрагивать, каждый неожиданный крик приводил в трепет. Все реже выходила она из своей комнаты и все больше молчала.

Наконец в среду, то есть за три дня до своей свадьбы, поздно вечером накинула она платок и как тень вышла из дому, направляясь к заводу. Николай Гаврилович точно ждал этого визита и выбежал навстречу девушке.

– Агафья Тимофеевна, а я хотел сам вызвать вас. Телеграмма есть от Павлова. Вот, читайте: «Постарайтесь на неделю отложить свадьбу. Тороплюсь выехать. Может быть, успею, но лучше отложите хоть на два дня». Видите, видите, – радостно произнес Степанов, – я недаром говорил!

Ганя была, однако, по-прежнему бледна и мрачна. Она отрицательно покачала головой.

– Знаете ли, я не верю уже ничему!

– Полноте, Агафья Тимофеевна, как же не верить?

– Отложить свадьбу невозможно, а он сам опоздает вернуться! Да и какие у него сведения?! Кто еще нам поверит?

– Вот мы и запросим Павлова, какие у него сведения. Пусть телеграфирует, мы тогда покажем телеграмму папеньке, и вы прямо скажете: я не хочу венчаться с бродягой! Я хочу сегодня же послать телеграмму, спросить, какие «важные указания» он получил. Павлов не такой человек! Он зря писать не будет! Идите дорогая, ложитесь спать и будьте покойны. Я сейчас отправлю телеграмму. Теперь вы спасены!

XXIX. Ликвидация

Куликов начал спешить с передачею своего «Красного кабачка». Он сидел дома, ожидая трактирщика Никонова, который обещал приехать решить дело.

После такого крупного скандала, вызвавшего «опечатание» заведения, найти покупателя, разумеется, было нелегко, но Куликов не стоял за ценой. Он продавал «кабачок», чтобы скорее ликвидировать все свои дела с заставой и всецело посвятить себя заводу Петухова.

– Довольно, – говорил он сам с собой, – всех этих афер, предприятий и хлопот! Пора успокоиться. У меня будет крупное состояние, хороший завод, недурная жена. Чего же может еще желать и добиваться человек?! Достаточно, кажется, всяких сильных ощущений, превратностей и… И слез, крови!.. Неужели я не в состоянии буду остановиться, сделаться мирным семьянином, честным гражданином?! Предам навсегда забвению свое бурное прошлое и постараюсь начать новую жизнь! Старик Петухов скоро помрет, все его состояние перейдет ко мне, Ганя будет у меня в ногах ползать, заведу себе двух-трех французинок, каждый вечер буду ездить по «орфеумам» и «марцинкевичам». Разве не рай?! А средств хватит, с избытком хватит! У меня вещей разных тысяч на семьдесят-восемьдесят, наличными деньгами тысяч шестьдесят, да после Петухова не меньше ста тысяч. Одними процентами можно жить, а у меня еще будет завод и трактир. Продам трактир, получу еще тысяч двадцать, а если вздумаю завод продать, так о-го-го!

Раздался звонок. Вместо Никонова вошел Игнатий Левенсон, тот самый метрдотель графа Самбери, который был заподозрен в убийстве камердинера Шпата.

– А, дружище, – встретил его Куликов. Между тем на лице его отразилось неудовольствие. Видимо, он был недоволен визитом метрдотеля.

– Здравствуйте, Иван Степанович, можете меня поздравить, я совсем освобожден от всякого прикосновения к делу об убийстве моего сослуживца.

– Поздравляю, поздравляю…

– Граф меня уволил от должности, но я не особенно кручинюсь. А что, вас следователь не