Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Николаевич Животов

она одна. Федька-домушник, пожалуй, мстить пойдет, узнав, что все арестованы. Пузан, Вьюн тоже умоляюще смотрели. Им обещана свобода, как Антошка сознается. Только Рябчик был безучастен. Ему все равно! Его судят за убийство неизвестного, и каторги ему не миновать.

Антон видел эти взоры и понимал их…

– Да, я убил камердинера, – произнес он глухо.

Все ахнули. Агенты даже привскочили.

– Рассказывай, как ты убил? Один?

– Нет, вдвоем.

– С кем же?

– Вот с ним.

Он указал на Рябчика.

Рябчик удивленно посмотрел на Смолина и улыбнулся.

– Со мной?! Ладно, со мной, так со мной!

– Рассказывайте, как же вы убили.

– Убил – и только.

– Куда брильянты и процентные бумаги дели?

– Ты говорил, – произнес Пузан, – что брильянты Степану из жидовского рынка отдал, а бумаги татарину продал за тысячу рублей.

Смолин подумал.

– Потерял. Когда меня забрали, я бросил.

Агенты, ликующие, довольные, писали протокол сознания убийцы.

– Ваше благородие, – обратились к агенту Пузан и Вьюн, – вы обещали нас освободить.

– Погодите, погодите. Успеете еще! Надо справиться сначала с этим франтом.

И опять кивнул головой на Смолина.

– Да он сознался во всем. Отпустите нас, ваше благородие.

– Сейчас не могу, дайте время. Стража! Разведите арестантов по камерам, – крикнул чиновник.

И, потирая руки, агенты принялись писать постановление о передаче сознавшегося убийцы в распоряжение следователя.

На следующий день во всех газетах появились целые столбцы под заглавием «Исповедь убийцы», «Рассказ убийцы», «Сознание убийцы» и так далее. Описывалась наружность Смолина, приводились его слова.

Смолин, оставшись наедине в секретной камере, опять вспомнил про Грушу, деревню, привольную жизнь и зарыдал.

Что он сделал? Сознался в убийстве, о котором не имел никакого понятия! Погубил себя навсегда!

Долго рыдал он, но слезы не облегчили его, как это часто бывает, а только окончательно обессилили, и он впал в состояние забытья.

Пузан с Вьюном тоже разочаровались. Они предали добродушного Антошку, самого безобидного из всех бродяг Горячего поля, и не получили обещанной свободы.

– За что мы его загубили? Он этих злосчастных кредиток брать-то не хотел! Бедняга!

XXXI. Решение Коркиной

Елена Никитишна более часа пролежала в глубоком обмороке в лазарете дома предварительного заключения. Врач, находившийся при ней, констатировал страшное расстройство всей нервной системы и полагал, что больная требует продолжительного, систематического лечения. Когда Елена Никитишна очнулась, она была настолько слаба, что не могла даже говорить, и глазами спрашивала окружающих, где она, что с ней? Медленно сознание и память стали возвращаться; она вспомнила свой допрос у следователя, очную ставку с Куликовым и страшную новость о сумасшествии Ильи Ильича. Можно ли быть несчастнее ее?! Все в голове перемешалось. Страдания физические и нравственные были так велики, что Елена Никитишна не смела ни шевельнуться, ни думать о чем-нибудь.

Два дня Елена Никитишна лежала без пищи и со слабым сознанием. Мало-помалу она стала приходить в себя. Теперь у ней была забота очистить совесть перед обоими своими мужьями. Один спит в сырой земле, другой сидит в доме умалишенных, и оба загублены ею! Перед которым же она больше виновата? С которого она должна раньше начать?

Сердце говорило ей, что Онуфрий Смулев все равно спит непробудно и вернуть ему жизнь его она не в состоянии, чтобы ни делала.

На шестой день после обморока Елена Никитишна встала, несмотря на слабость и головную боль. Она за это время, и особенно последние дни, заметно постарела, осунулась и похудела; глаза потеряли живость, взор потух, в голове показалась седина. От прежней гордой, красивой и изящной женщины осталась лишь тень, несколько сгорбленная, сутуловатая. Если бы Коркина увидела себя в зеркало, она не узнала бы себя, так сильно она переменилась! Но в доме предварительного заключения зеркал не полагается.

Елену Никитишну повели из лазарета к следователю опять под конвоем тех же двух жандармов, которые водили ее раньше.

Следователь принял арестантку очень любезно, усадил и возобновил прерванный обмороком разговор:

– Итак, сударыня, я еще раз обращаю ваше внимание на то, что, кроме вашего заявления, у нас нет решительно никаких данных продолжать начатое следствие.

Коркина молчала.

– Ваше теперешнее состояние, семейное горе – все это указывает на то, что заявление было сделано вами по меньшей мере недостаточно обдуманно; а так как оно противоречит имеющимся у нас данным, то достаточно будет вам взять его назад, чтобы немедленно получить свободу. Понимаете?

Елена Никитишна сидела неподвижно с опущенной головой и, казалось, не слышала следователя. При его вопросе «понимаете?» она очнулась и, схватив обеими руками за голову, воскликнула:

– Ох, не могу, не могу! Понимаете ли, не могу! Я должна, должна расплатиться за смерть Смулева!

– Но вы подумайте, что вы делаете! Главный свидетель всего, Сериков, умер… Макарка-душегуб – пустой звук; значит, вы несете одна ответственность за всех! Вы будете не сообщницей, а прямо убийцей, потому что в участие мифических лиц никто не поверит, как не поверят вам, что вы ничего не знали после горячки! Напротив, горячка, отъезд из Саратова с любовником – все это свидетельствует против вас!

– Хорошо! Пусть! Разве я боюсь последствий?! Бедный Илья! – вдруг залилась она слезами.

– Послушайте, но кто же мешает вам и подать такое же заявление, и начать вновь дело, когда вы получите более веские данные о предполагаемом убийстве вашего первого мужа.

– Улик и так слишком много! Эти улики в моей совести! Я убеждена, что под тремя березами на Волге найдут кости несчастного Смулева. Разве этого мало? Это не улика?!

– Улика тяжелая и для вас бесповоротная. Если кости будут найдены, вам грозит бессрочная каторга; никакие ссылки на Макарку или Серикова не облегчат вашей участи, но пока костей никто не находил и про холм этот, кроме вас, никто не знает!

– Я покажу вам его, и вы тоже будете знать!

Следователь пожал плечами:

– Я говорил уже вам, что вы могли бы поехать в Саратов и там заняться розысками. Это нисколько не изменило бы дела, а вы избавились бы от этапного путешествия, да и мужу могли бы помочь. Он одиноко сидит теперь в больнице и все бредит вами.

Коркина закрыла лицо руками и тихо плакала. Она колебалась. Наконец, встав с кресла, она твердо произнесла:

– Нет, господин следователь, я не беру назад своего заявления и подтверждаю его во всех частях.

Следователь быстрым движением надвинул очки на глаза и стал поспешно писать. Он написал постановление о переводе арестантки Коркиной в пересыльную тюрьму для направления ее этапным порядком в распоряжение саратовского окружного суда. Когда он кончил, то прочитал постановление обвиняемой и спросил:

– Не имеете ли заявить что-нибудь?