Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Николаевич Животов

Ганя тихо плакала и ничего не отвечала.

– Свят, свят, свят! С нами крестная сила, да не ослеп ли я? Не сошел ли с ума?! Ванечка, что же это такое?!

– Что, папенька? Я говорил ведь вам, что жена очень больна. Доктора говорят, что у ней какая-то женская болезнь.

– Но у нее синяки на лице, гной в волосах какой-то. Да ведь ее узнать нельзя!

– Падает все, папенька, вы думаете, мне легко переносить? Я исстрадался, глядя на нее! Жена, говори!

– Исстрадался он, папенька! Я счастлива. Болезнь, что ж делать. Пройдет. Я очень за вас, папенька, мучилась. Ваня говорил, что вам…

– Что вам скоро лучше будет, – перебил Куликов, – и вот не ошибся. Все мои лепешки.

– Нет, Ваня, не лепешки, воля Божья…

– А если бы не принимали лепешек, вам не стало бы лучше.

– Сказать тебе, Ваня, правду? Я твоих лепешек не брал, бросал их, и вот мне лучше стало!

Куликов изменился в лице. Это заметила и Ганя, которую он уверял, что отцу не встать с постели, и обещал повести ее проститься, когда он отходить будет. Как ни умоляла Ганя позволить ей посмотреть на больного, умирающего отца, он отвечал на ее просьбы пощечинами, от которых она не могла удержаться на ногах.

Куликов, впрочем, скоро пришел в себя:

– Ну, папенька, нам пора, пойдем, жена.

Старик встал, выпрямился и почти грозно произнес:

– Ваня, я оставляю дочь при себе на несколько дней. Я не могу с ней расстаться.

– Папенька! Но как же наш дом?

– Какой там у вас дом – три комнаты! Нечего ей там делать; я хочу, чтобы она погостила у меня. Желаешь – оставайся и ты. Я не отпущу ее!

– Воля ваша, папенька, – проговорил сквозь зубы Куликов и стал рвать в руках носовой платок. Он в эту минуту готов был задушить их обоих и делал сверхъестественные усилия, чтобы сдержаться.

– Что же, Ваня, ты остаешься с нами?

– Разумеется, папенька, куда же я пойду один! Не разлучить же вы хотите меня с нею?

– Ганичка, дитятко мое родное, солнце мое красное, да скажи же мне, что у тебя болит, чем ты страдаешь?

– Право, папенька…

– Открой мне душу твою! Ганя, ведь я отец тебе, отец, души в тебе не чающий!

Слезы душили старика… Он с трудом поднялся и повел дочь в другую комнату. Иван Степанович пошел сзади.

– Ваня, – обернулся Петухов, – оставь нас наедине. Я хочу поговорить с дочерью. Пойдем, Ганюша, ангел мой…

Они скрылись за дверьми. Если бы Петухов увидел теперь своего зятя, он понял бы все. Это был зверь, у которого вырвали из рук добычу и оставили голодным.

III. В пути

Елена Никитишна только весной добралась до Саратова. Бо’льшую часть зимы она провела в пересыльных тюрьмах: сначала в Москве, где два месяца пролежала в лазарете, а после в Нижнем Новгороде, где пришлось ждать открытия навигации. Горе, болезнь, тюремные скитания и тяжелый этапный путь совершенно подорвали молодую женщину. Она поседела и состарилась.

От Петербурга до Москвы этап ехал в товарных вагонах Николаевской дороги, и арестанты были скорее нагружены, чем размещены. Сорок часов такой дороги разбили Елену Никитишну так, что ее сдали прямо в лазарет, где она и пробыла почти до рождественских праздников. Больше всего ее мучила неизвестность относительно Ильи Ильича. Она не видала его с самого момента разлуки, и, несмотря на ее просьбы, ей не разрешали свидания. Да и как могло бы состояться свидание, когда Илья Ильич находился в больнице для душевнобольных, а жена его в пересыльной тюрьме?

Из Москвы этап, с которым назначили и Коркину, отправили в Нижний Новгород опять по железной дороге, в таких же вагонах, как и по Николаевской дороге. В Нижнем пришлось ждать, пока пошли первые товаро-арестантские пароходы Курбатова. Светлый праздник Пасхи Елена Никитишна встретила почти радостно. В ней принял живое участие известный тюрьмовед-литератор и местный товарищ городского головы Галицкий, состоявший попечителем пересыльной тюрьмы. Ознакомившись из бумаг с делом Коркиной, он приказал привести ее к себе и долго с ней беседовал. Один вид арестантки, добровольно надевшей халат с бубновым тузом и безропотно переносящей все этапные муки, тронул почтенного филантропа. Но сочувствие его еще больше возросло, когда он узнал от нее подробности начатого дела.

– Что же заставило вас губить себя? – спросил Галицкий задумчиво.

– Я не сумею ответить вам на этот вопрос. Мне предлагали свободу, я отказалась, потому что не могла принять ее! Но мне нужна свобода та, которую ни следователь, ни вы не в состоянии мне дать. Свобода совести перед памятью моего первого мужа Онуфрия Смулева.

– Скажите, – спросил Галицкий после некоторого молчания, – что сделалось с вашим домом, имуществом, капиталами, лавками?

– Право, ничего не знаю.

– А с собой есть у вас деньги?

– Ни копейки. Но на что мне деньги?

– Как на что? Вы ведь не осужденная преступница, вы пользуетесь всеми правами гражданства, кроме личной свободы, как меры пресечения способов уклониться от суда. Но я дам вам и эту свободу. Я беру вас на поруки. До отправления парохода я предлагаю вам комнату в своем доме!

Галицкий в полчаса выполнил все формальности и отправил Елену Никитишну прямо в баню, где приготовили ей все новое белье и платье.

Вернувшись из бани не в тюрьму, а в уютную комнатку скромной квартиры Галицкого, она в первый раз после своего ареста вздохнула свободно. Завтрак с рюмкой вина показался ей давно не испытанной роскошью. Со слезами благодарности пожала она руку маститого филантропа и легла отдохнуть.

Бедная женщина спала почти двое суток, и когда встала с постели, то ей показалось, что она воскресла к новой жизни; силы вернулись к ней, бодрость, свежесть, энергия.

Галицкий получил ответ на свою телеграмму. Все имущество супругов Коркиных охранено судебным приставом, и так как никаких исков или претензий не предъявлено, то Елена Никитишна Коркина может располагать им по собственному желанию, тем более что капиталы принадлежат ей лично, а дом куплен на ее имя.

– Что вы думаете делать? – спросил ее Галицкий, показывая ответную телеграмму.

– Право, мне решительно все равно.

– Конечно, все может остаться так до окончания вашего дела и все будет цело, но вам следует взять себе известную сумму на расходы. Возьмите тысячи три и переведите их в Саратов на текущий счет. Деньги будут необходимы вам, потому что, по всей вероятности, и саратовский следователь оставит вас на свободе. Я послал вчера прокурору письмо о вас.

Коркина встретила в доме Галицкого Святую Пасху. Она много лет не была в церкви. Молиться дома тоже не умела.

В Софийском храме, торжественно освященном в