Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Николаевич Животов

Павлов задумался, опустил руки.

– Делать нечего, но и в Петербурге я не добьюсь ничего голыми руками. Мне нечем подкрепить, доказать свои слова.

Гости откланялись, ушли. Павлов сунул чиновнику и Куликову по бумажке. Сам отправился на телеграф и послал вторую известную читателям телеграмму, а на следующий день с утренним поездом выехал в Москву. Надо же было случиться, что под Москвой какой-то товарный поезд сошел с рельсов и загромоздил путь. Поезд опоздал на пять часов, и Павлов не мог выехать в Петербург ни с почтовым, ни с курьерским поездом. Пришлось ехать с вечерним пассажирским. Читатели знают, что он примчался со Степановым к церкви Иоанна Предтечи, когда венчание Гани только что кончилось.

– Что же делать?! Куда идти?

Степанов говорил, что без согласия Гани нельзя возбуждать дела и неудобно даже объясниться со стариком Петуховым.

– Вы подождите, я постараюсь увидеться с Агафьей Тимофеевной.

– Хорошо. Я буду ждать, когда будет нужно, вызовите меня, а я не хочу и знакомиться с лже-Куликовым.

Целый месяц Степанов ловил Ганю и никак не мог ее увидеть. Однажды он решился сходить к ним на квартиру, но встретил там Куликова и несколько смешался. Иван Степанович сухо его принял и на другой день в конторе объявил, что Тимофей Тимофеевич увольняет его от службы по случаю сокращения работ на заводе.

– Как? За мою двадцатипятилетнюю службу! И Петухов не желал даже объясниться со мной!

Степанов пошел к «хозяину», но Петухов не мог его принять: он лежал больной. Между тем Куликов потребовал, чтобы Степанов немедленно выехал с завода, так как ему нужна его квартира. Едва ли надо описывать, что испытывал и переживал оскорбленный и неожиданно лишившийся куска хлеба Николай Гаврилович. Он глубоко чувствовал свою обиду, но сознавал, что противиться невозможно, и через два дня, уложив свои пожитки, уехал из заставы. Даже судьба несчастной Гани занимала его теперь меньше, хоть он не отказывался в душе помочь ей.

Около двух-трех месяцев прошло в поисках, пока Степанов не получил наконец должность конторщика в Чекушах на одном из кожевенных заводов. Он устроился только к Пасхе и вскоре, выбрав один из праздничных дней, поехал за заставу проведать Ганю…

Погода была хорошая. Застава оживлена. Николай Гаврилович зашел прежде всего на завод Петухова. Старых сослуживцев почти никого не осталось. Рабочих сокращено на две трети. Хозяин продолжал болеть. Молодые жили по-прежнему в домике Куликова; от служащих Степанов узнал, что Ганя страшно забита, мучается и почти не видится с отцом.

– Как бы мне повидать ее?

– Что вы! Муж запирает ее на замок, когда уходит, а когда дома – она дальше ворот не смеет выходить…

– Дело у меня к Агафье Тимофеевне есть, как бы повидаться с ней.

– Это из головы выкинуть надо. Никогда не увидите.

Степанов прошелся по заводу и просил доложить о нем хозяину.

– Болен, не встает, – ответили ему.

Николай Гаврилович вышел за ворота. Сгущались сумерки. Появились толпы пьяных рабочих. Где-то вдали слышались крики. Тяжела было на душе доброго Николая Гавриловича. Всего семь месяцев прошло, а какая неузнаваемая картина. Десятки лет под заводскими кровлями Петухова царила тишина, покой, общее довольство и мир. Все были счастливы, если возможно счастье на земле. А теперь?! Сколько горя, слез, страданий! И за что? Во имя чего?!

Воистину что Макарка-душегуб! С появлением его у заставы проклятие Божие нависло над всеми обитателями. Погибла семья Коркиных, погибли Петуховы, сотни рабочих семей лишились всего, спились и пропали десятки людей в «Красном кабачке».

– Будь ты проклят! – произнес Степанов и взял извозчика к Павлову.

V. Виновен ли?

Третьего мая 18… года в одном из отделений петербургского окружного суда было назначено к слушанию сенсационное дело о неслыханном по дерзости убийстве камердинера графа Самбери и ограблении его фамильных брильянтов. Злодей, совершивший это, выражаясь языком репортеров, «кровавое злодеяние среди белого дня», был схвачен и сознался; при нем нашли часть похищенных денег со следами крови, брильянты же исчезли; по всей вероятности, их успели вывезти за границу.

Настал день суда. На скамью подсудимых ввели тщедушного, исхудалого, кроткого, как овечка, «злодея» с добрым выражением красивых голубых глаз. Его светлая курчавая голова, тихий, мягкого тембра голос и робкие движения обратили на себя внимание даже прокурора.

«Неужели этот человек мог нанести удар камердинеру, взломать все шкафы и так искусно спрятать концы в воду?» – задавал себе вопрос прокурор.

– Где же страшный злодей? Неужели этот? – шептались между собой присяжные заседатели.

Начался процесс. Прочитали обвинительный акт.

– Признаете ли себя виновным? – спрашивают Антона.

Он пугливо озирается и молчит. Вопрос повторили.

– Виноват…

Зала вздрогнула, все заволновались, послышались вздохи.

– Расскажите, как вы совершили преступление? – предложил председатель.

Преступник молчит. Он низко опустил голову. Грудь высоко поднимается, он с трудом переводит дыхание.

– Вы можете ничего не говорить. Закон предоставляет вам право не отвечать. Не хотите?

– Мне нечего рассказывать, господа судьи, – тихо произнес Антон, – я сознался, я виновен, но я никого не убивал и не грабил.

– Зачем же вы сознались?

– У меня нашли деньги с кровью, мне не поверили бы, если бы я сказал правду. Все равно, судите меня.

– Вы теперь можете рассказать. Поверить или не поверить вам – дело присяжных заседателей.

Антон еще ниже опустил голову и замолчал.

– Пригласите свидетелей.

Судебный пристав ввел Тумбу, Рябчика, двух дворников – понятых, двух кухарок графа Самбери и чиновника сыскной полиции, производившего дознание.

Свидетелей, кроме Тумбы и Рябчика, привели к присяге. Священник разъяснил им святость присяги, а председатель добавил, что ложное показание под присягой карается строго.

Первого допрашивали Тумбу, который объявил себя не помнящим родства.

– Что ты знаешь по делу?

– Ничего…

– Антон Смолин ваш товарищ?

– Нет.

– Он при вас сознался в убийстве камердинера?

– При мне. Только он зря сознался.

– Как зря?

– Так зря. Он не убивал никого, да ему и не убить.

– Суду не интересно знать ваше мнение. Потрудитесь говорить только о фактах: значит, он сознался?

– Сознался.

Свидетель Рябчик, тоже «не помнящий родства», явился закованным в ножные кандалы. Он осужден уже за убийство неизвестного у Громовского кладбища, в канале, когда он душил Машку-певунью. Кто этот убитый – так и осталось неизвестным, по всей вероятности, какой-нибудь приезжий торговец.

Рябчик показал то же, что и Тумба. И он высказал мнение, что Антошка-голодный, как они звали бедного парня, не «мог мухи убить, а не только человека». Этакое убийство впору Сеньке-косому или Макарке-душегубу, и даже они, то есть Тумба, Рябчик и другие, не возьмутся за такое дело.