Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Николаевич Животов

Больше часа он простоял перед киотом. Ганя спала крепким спокойным сном. На цыпочках он вышел из спальни и прошел в кабинет. Здесь Иван Степанович продолжал шагать из угла в угол.

Увидев входящего Тимофея Тимофеевича, он слегка вздрогнул, что случалось с ним каждый раз, когда он не чувствовал под собой почвы. Он не знал, выдала ли его жена, к чему пришли они на совещании, все ли знает старик, на что решится, и поэтому, в свою очередь, Куликов боялся взять неверный тон, не мог угадать, как ему вести себя.

Петухов прошел к столу, опустил голову на руки и едва сдерживал слезы.

– Папенька, – начал тихо Куликов.

Старик вскочил как ужаленный:

– И ты смеешь называть меня отцом? Ты! Ты палач моей дочери! Злодей, загубивший ее молодость, красоту, жизнь?!

«Все знает», – мелькнуло в голове Куликова, и, посылая мысленно проклятие жене, он сразу овладел позицией.

– Папенька, – повторил он, бросаясь к нему в ноги, – выслушайте, дайте слово молвить!

Глаза их встретились. Старик, только что готовый растерзать палача-зятя, остановил на нем долгий взгляд и затих.

Куликов воспользовался моментом:

– Выслушайте и после казните! Возьмите нож и рассеките мне голову, если я заслужил это, но прежде выслушайте. Папенька, неужели я не чувствую, не понимаю всех благодеяний, которыми вы осыпали меня? Неужели я зверь какой-нибудь бесчувственный, чтобы напрасно мучить, истязать нежно любимую жену, которая для меня все? Подумайте, что вы говорите! Ведь это бессмыслица! Клянусь вам всем, что у меня есть святого, всем, что мне дорого, – я неповинен! Я люблю до безумия вашу дочь – мою жену, я питаю безграничную привязанность к вам – моему благодетелю и, кроме добра, кроме счастья вам и себе, ничего не желаю. Выслушайте.

Тимофей Тимофеевич сделал над собой усилие, чтобы оторвать взор от сковывавших его глаз зятя, и повернул голову к окну.

– Дочь ничего еще не говорила мне, – произнес он, – но я вижу сам.

У Куликова точно камень свалился с плеч.

«Ничего не говорила, ну так мы справимся с тобой, старый хрыч», – мелькнуло у него в голове. Он встал с колен, поместился на кресле и продолжал:

– Не вам, папенька, сомневаться в том, как я нежно, страстно люблю Ганю, и вы можете мне верить, что я исстрадался не меньше ее.

– Незаметно, – процедил сквозь зубы Тимофей Тимофеевич, искоса взглянув на красные, лоснящиеся от жира щеки зятя.

Куликов сделал вид, что не расслышал этого замечания, которое в другое время заставило бы его расхохотаться до слез, и продолжал тем же тоном:

– Вспомните, при каких условиях Ганя вышла за меня. Когда я вел ее к венцу, она шепнула мне, что ненавидела меня, презирала, я был ей противен. Но я не мог расстаться с ней. Она сделалась моей женой. Только страстная любовь могла заставить человека жениться при таких условиях! Мы стали жить. Вы помните, в каком состоянии я привез ее из церкви? С каждым днем ненависть ее ко мне росла! Чем больше я изливал перед нею свою страсть, тем больше я был ей противен. Что же оставалось мне делать? Разойтись через неделю после брака? Но я не мог и не могу жить без Гани! И вот, затаив свою любовь, свою страсть, я стал показывать Гане притворное равнодушие. Я надеялся, что, по пословице «что имеем не храним, потерявши плачем», моя жена испугается равнодушия мужа, пожалеет меня и мы сойдемся навеки, по меньшей мере как друзья. Я стал с женой строг, груб… Мне приходилось толкнуть ее или (каюсь!) ударить, но я сейчас же отворачивался, чтобы скрыть слезы. Я плакал и бил, страдал, мучился, изнывал от страсти и выдерживал роль! Увы, время шло, а Ганя не изменялась к лучшему! Напротив, она худела, у нее появлялись какие-то припадки, она болела и, к ужасу моему, еще забеременела… Я пригласил лучших докторов, бросил свою роль строгого мужа, валялся у нее в ногах, – ничего не помогало! Иногда я, казалось, сходил с ума, приходил в бешенство, рвал и ломал вещи, потом стихал опять и ласкал, опять валялся у нее в ногах… В один из припадков я ее сильно избил и, верите ли, только благодаря врачам я не повесился с горя! Вот, папенька, как прожили мы семь месяцев! Будьте вы нашим судьей! Не моя здесь вина и причина! Вы сами благословили наш брак, а спросите Ганю, сказала ли она мне за семь месяцев хоть одно ласковое слово! Спросите, приняла ли хоть одну мою ласку? Не повторяла ли она, что жизнь ее загублена? Кто ее загубил?

– Я, – тихо прошептал Тимофей Тимофеевич, продолжая глядеть в окно.

– Папенька! Я не теряю еще надежды, что под вашим родительским попечением Господь благословит наш брак! Папенька, позвольте нам пожить у вас! Я не буду даже встречаться с Ганей, но позвольте мне дышать одним воздухом с вами! Не гоните меня! Посмотрите, я как верный пес валяюсь в ваших ногах…

И он встал на колени перед стариком.

– Отвечайте, папенька… – Он остановился. На пороге появилась Ганя.

VIII. Дознание

В обширном кабинете красного дерева, с широкими сафьяновыми диванами и громадным письменным столом был полумрак; в глубине кабинета в вольтеровском кресле сидел пожилой господин с седыми длинными баками, выбритым подбородком, густыми седыми нависшими бровями и блестящими, как у юноши, глазами. Господин вертел на пальце золотое пенсне. На нем был вицмундир с двумя звездами на груди. В почтительном расстоянии от него стоял ни жив ни мертв молодой человек с опущенными по швам руками.

– Ну-с, Иванов! Как вы исполнили свое испытание? Я поручил вам, в виде экзамена ваших способностей, узнать, кто живет в квартире номер двадцать два на Большой Морской улице, дом номер тридцать два, собрать об этом жильце точные сведения, узнать образ его жизни, средства и знакомства. Я дал вам три дня сроку и предупредил, чтобы об этом дознании не знала ничего ни одна живая душа! Теперь я жду рапорта: трое суток истекли час тому назад.

– Ваше превосходительство! В квартире этой проживает молоденькая девушка, красивая, как ангел, кроткая, как голубица. Она дочь бедных родителей и покинула их дом. Живет она роскошно. Средства доставляет ей какой-то плюгавый старикашка с обезьяньей физиономией.

– Довольно об нем, – перебил начальник сыскной полиции Дмитрий Иванович Густерин, – дальше.

– Словом, особа эта живет на содержании, но обставляет приемы содержателя такой таинственностью и скромностью, что никто ничего не подозревает и считает старикашку ее отцом, дядею или вообще родственником.

– Благодарю вас, Иванов! Вы выдержали экзамен блестяще, я назначаю