Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Николаевич Животов

шум. Звуки какой-то кадрили, крикливое пение не то цыганского хора, не то молчановских песенников, возгласы пьяных посетителей, визг женщин – все это сливалось в один общий гул.

По устланной коврами лестнице посетители поднимались в «салошку». При входе – аквариум с фонтаном и за ним широкие двери в зал. Как ни широка дверь, а из нее, точно из бани, несется клубами спертый, почти раскаленный воздух. Только воздух этот насыщен не водяными парами, а удушливою смесью сивухи, табаку, человеческого пота и какого-то зловония. На свежего человека этот букет действовал ошеломляюще, и чтобы остаться в этой атмосфере, нужно скорее пить и пить как можно больше.

Зал переполнен. Гуляет человек четыреста-пятьсот. Кавалеры ходят, обнявшись с дамами. Одинокие задевают свободных девиц. Смех перемешивается с визгом, руганью. В глубине сцены ревут и пляшут раскрашенные девицы в грошовых тюлевых костюмах. Их никто не слушает, но им полагается реветь, и они ревут. По программе это «концертное отделение». После него танцы для самой публики. Три скрипки с контрабасом и барабаном режут ухо. Девицы и кавалеры, способные еще держаться на ногах, пляшут. Смех, визг, крики, возгласы совершенно заглушают скрипки.

К залу примыкает анфилада комнат со столиками. Это буфетная зала, где публика сидит окончательно на якоре; если бы раздался крик «пожар» или «дом валится», то и тогда ни один из них не в состоянии был бы пошевелиться! Большинство дошло до «мертвой точки».

Но все это цветочки. Ягодки – в глухих кабинетах, вход в которые задрапирован витринами цветов и фруктов. В кабинетах настоящий гость, а это все шантрапа, «корюшка», мелочь одна. Эти берут числом. Их бывает до тысячи пятисот человек, и, следовательно, по рублю составляет полторы тысячи. А в кабинетах иногда один гость платит по счету тысяча пятьсот – две тысячи рублей. Про то, что делается в его кабинете, знают только свои. Ему все позволено, дозволено и разрешено, потому что он платит.

Не всегда, разумеется, в кабинетах бывает такой «гость», но вот теперь третий день кряду идет ликование. Хозяин, управляющий, десять официантов и все девицы концертного отделения не отходят от главного кабинета.

– Да, такого гостя давно не помним, – шепчутся они.

– Деньжищ-то, деньжищ у него!

– Вчера всем по четвертной, кроме подарков, дал.

– И по счету тысячу восемьсот.

Чтобы не обеспокоить важного гостя, все остальные кабинеты закрыты и в коридор никого не пускают. Тапер непрерывно играет на рояле, девицы непрерывно пляшут и поют. Хозяин на цыпочках входит осведомиться, не прикажет ли чего «его степенство».

А «его степенство» развалился на диване, засунул руки в карманы, расстегнул жилет и откинул красную рожу на подушку дивана.

– Ходи веселей, – мычит он, – я гуляю.

Его степенство Иван Степанович Куликов. Он закутил. Он хочет повеселиться. И как же ему не повеселиться? Ганя его простила. Она ничего не сказала отцу, заняла свою девичью комнату, а он поместился в двух комнатах конторы завода. У них водворился мир, и вот он решил отдохнуть, развлечься, сделать антракт! И что ему значит бросить этой челяди, этим пресмыкающимся тварям десяток-другой тысяч? У него наличными больше ста, да после тестюшки ему скоро предстоит получить тысяч полтораста. Это доподлинно теперь выяснилось: старый хрыч накопил уйму денег.

– Иван Степанович, – чуть дыша, произнес хозяин салошки, – не прикажете ли Дашкиной «Камаринскую» сплясать? Она первый сорт отмахивает.

– Чего, – протянул гость, – ка-ма-рин-скую? Ну, вали, жарь на прованском!

Тапер заиграл. Молодая рослая девица с орлиным носом ударила по бедрам, подбоченилась и пошла по кабинету, притоптывая каблуками.

– Ходи веселей, вот так, важно, поддай пару! Ай да Дашкина!

– Прикажете заморозить, Иван Степанович, – поклонился управляющий гостю.

– Морозь, надо Дашкину спрыснуть, важно, важно.

– Я прикажу полдюжинку.

– Пошел прочь! Не мешай смотреть!

Девица откалывала вприсядку. На диване, на всех креслах и стульях сидели арфистки и хористки со стаканами в руках. Они делали вид, что пьют. Незаметно каждая из них выливала свое вино в стоявшее в углу ведро и ставила на стол пустой стакан.

– Доливай, – командовал гость, – пустых стаканов у меня чтоб не было! Доливай.

И опять та же история. Официанты зорко следили за ведром. Это ведь их барыш. Из ведра вино пойдет в бутылки и опять будет подаваться другим гостям, когда компания достаточно подвыпьет.

После «Камаринской» хор затянул «Среди долины».

– Нет, стой! Брысь! Не хочу! – кричал гость. – Плясовую, пляшите, черти, все, веселей, я сегодня гуляю.

На дворе давно начало светать, когда упившийся гость, еле ворочавший языком, потребовал счет.

– Сколько?

– Одна тысяча триста…

– Все тут?

– Никак нет, за пение что пожалуете.

– Нате, черти, – бросил он пачку сторублевых на стол и хотел подняться. Ноги не повиновались.

К нему подбежало несколько человек. С трогательною заботливостью и нежностью его подняли и осторожно повели к выходу.

– На завод, – промычал гость, и коляска помчалась к заставе.

XII. Ужас друга

Тимофей Тимофеевич снова жил с Ганей, которая быстро стала поправляться и воскресла душой. Наступили дни, очень похожие на доброе старое время с той только разницей, что заводом всецело заведовал Куликов.

Старик Петухов и дочь как-то безотчетно предались полному покою. Когда они сходились, то любили сидеть молча, рядом, изредка прерывая свое созерцательное состояние короткими фразами.

– Ганя, можешь ли ты его полюбить?

– Нет, папенька…

– Как же будет?

– Не знаю…

И долгая пауза…

– Надо развод устраивать…

– Надо, папенька.

– А как его устроить?

– Не знаю, папенька…

Однажды, спустя неделю или две по водворении Гани в родительском доме, старику доложили, что пришел бывший его управляющий Степанов. Тимофей Тимофеевич обрадовался и побежал к нему навстречу.

– Николай Гаврилович, голубчик, ты ли это, – бросился он к нему на шею и заплакал.

Прослезился и Степанов. Ганя, свидетельница этой встречи, стояла радостная, торжествующая как никогда! Степанов поцеловал ей руку и шепнул, что ему нужно с ней о многом, многом переговорить. Больше часа продолжались дружеские излияния. О заглазной отставке «верного слуги», разумеется, не было и помину. Петухов не мог на него наглядеться и сказал, что он не согласен опять расставаться с ним.

– Переезжай опять к нам, пока я не умру! А умру, завод откажу дочке и ты будешь полным управителем.

– А зять ваш, Иван Степанович? – спросил Степанов.

Петухов нахмурился, сдвинул брови.

– Зять не оправдал моего доверия, мы не свели еще с ним счетов. Слышишь, Николай Гаврилович, – прибавил старик, – вези вещи и переселяйся сюда! Я давно хотел послать за тобой, а пришел сам – спасибо! Значит, любишь меня и Ганю. Коли не любил, не пришел бы, правда?

– Правда, Тимофей Тимофеевич, только куда же я перееду к вам? Мою квартиру занимает Иван