Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Николаевич Животов

– Все мы катались, – перебил Игнатий, – а теперь на Горячем поле сидим! Нечего и скулить понапрасну! Пей, когда домовладелец угощает!

– Ну, ты, наследник из лавры Малкина переулка, – огрызнулся дворник.

Ночь была тихая, теплая. Вдали заливалась малиновка. Со стороны города доносились какие-то крики.

– Не обход ли? – произнес, прислушиваясь, Андрей.

– А хоть бы и обход? Нам-то какое дело! Мы с паспортами, хоть и не прописаны.

– Нет, слышишь, пьяные орут, обход кричать не будет! – пробасил Мартын и налил рюмки.

– Сыграть бы, братцы?

– Денег нет, – отвернулся Андрей.

– Ты отдашь, тебе кредит есть.

– И у него нет, – показал Андрей на Игнатия.

– Ты обо мне не печалься! – отозвался Игнатий. – Я захочу, у меня сейчас будет! Хоть тыща!

– Ой! Какой хват выискался, и впрямь наследник!

– Наследник или нет, а кредит имеем неограниченный! Напишу записку, пошлю Катю, и сейчас деньги будут!

– Что ты? К банкиру, поди, пошлешь! Положено на текущем!

– Наше дело! Даром никто не даст, стало быть, заслужено!

– К кому же это вы пошлете? Не секрет?

– Какие у нас секреты! К заводчику Куликову, Ивану Степановичу, зятю Петухова. Слышали такого?

– Как не слышать! Бывали у него в «Красном кабачке». Он не сродни ли тебе придется?

– Наше дело! А напишу тыщу – и пришлет! Беспременно пришлет, потому ему нельзя не прислать! Такое дело, что должен обязательно прислать!

– Да ты скажи уж начистоту, что за дело у тебя с Куликовым?

– Много будете знать – скоро состаритесь! Сказано – дело, и довольно!

Андрей усмехнулся и достал из кармана колоду карт.

– Кто банк закладывает?

– Вот вам по красненькой для банка, – произнес Мартын, протягивая две десятирублевки.

– А мы спать ляжем, – зевнула Настюша.

– Марш по кустам! – скомандовал Игнатий.

Дамы разбрелись по соседним кустам, подложив под голову подушки и покрывшись своими платками. Игнатий заложил банк, но Мартын сейчас же сорвал его. То же повторилось и с Андреем. Они выпили, и тогда Мартын сам заложил, но вместо денег вынул лист бумаги и карандаш.

– На запись будем играть. Я тоже платить не стану. Отвечаю триста.

Игра пошла азартная. Партнеры меньше двадцати пяти не писали. Игнатию не везло окончательно. Андрей играл вничью. Мартын устроил банк и передал следующему. Взошло солнышко, совсем стало светло, а товарищи все «резонились». Дамы мирно спали. Раздался протяжный рожок пастуха. Оживилось Горячее поле. Потащились в город за добычей безместные.

– Пора, братцы, кончать, надо соснуть, – объявил Мартын.

– Подводи записи.

– Игнатий проиграл девятьсот двадцать два рубля. Андрей выиграл шестнадцать рублей.

– Ай да Игнатий, молодчина, вот без малого тыщу и продул. Теперь хочешь не хочешь – посылай.

– Сам пойду! Во как! Не токмо пошлю!

Он встал, потянулся, зевнул.

– А который теперь час может быть?

– Солнце высоко, часов семь-восемь есть.

– Пора идти, а то уедет… Я мигом… Вы меня здесь ждите…

Приятели не дождались Игнатия, как осенью в «Красном кабачке» громилы не дождались Гуся. Куда делся Игнатий? Бедная Катя все глаза выплакала, ходила узнавать и получила тот же ответ, как некогда громилы.

– Вошел, но не выходил из дому.

– Где же он? Куда делся?

Никто не мог на это ответить.

XV. Заговор

С опухшей от нескольких ночей пьянства и оргий физиономией Иван Степанович вошел утром в кабинет тестя, где застал и жену. Петухов сидел, наклонившись над столом, а Ганя стояла возле, обвив его шею руками. При появлении Ивана Степановича оба они вздрогнули.

– Здравствуйте, папенька, здравствуй, жена, – подошел к ним Куликов.

– Здравствуй, зятек, – произнес Тимофей Тимофеевич, – а мы только что о тебе говорили: два дня не было.

– В Новгород уезжал по делам.

– Видишь ли, уехал в Новгород и не сказал ничего! А завод? Так нельзя, мой милый, делать! Я пригласил вернуться на службу Степанова.

– При-гла-си-ли! – почти вскрикнул Куликов, совершенно забыв свой нежный, минорный тон, и напускная улыбка исчезла с его лица, сделавшегося сразу суровым.

«Эге, вот ты какой», – подумал старик, уловив это превращение, и проговорил громко:

– Да, пригласил, и на днях он обещал вступить в управление; я предложил ему переехать назад в свою прежнюю квартиру.

– Но зачем вы это сделали, разве вы не знаете, что я уволил его за непочтительность и не могу быть с ним на заводе!

– Да тебе и нечего там делать. Я попрошу тебя вовсе не вмешиваться в заводские дела. Ты мне запустил так завод, что я не узнал его после болезни!

– Благодарю вас за аттестацию. Так что же прикажете мне делать в вашем доме?

– Послушай, Иван Степанович, нам нужно с тобой серьезно переговорить. Ведь я совсем не знаю, какие у тебя дела, чем ты занимаешься, что ты делал в Новгороде два дня, зачем туда ездил, да и ездил ли еще?! Правда, я несколько поздно спохватился, но во всяком случае, лучше поздно, чем никогда!

Куликов слушал молча, опустив голову; он успел овладеть собою, но все еще не мог прийти в себя от неожиданности; в последнее время у него промахи следуют за промахами: как мог он не позаботиться завести около себя на заводе верного человека – шпиона, который доносил бы ему все, что происходит?! Слишком он понадеялся на себя, на свои силы!

– Ганя, что произошло? – обратился он к жене, стоявшей все время молча, не переменив положения.

– Я только что вошла и ничего сама не знаю, – прошептала она, не поворачивая головы.

– Что ж, жена, если папенька меня гонит, нам нужно вместе уходить! Я без жены не уйду!

И он приблизился к Гане. Та инстинктивно отступила по другую сторону отца, который откинулся на спинку кресла и твердо произнес:

– Я тебе сказал, что не отпущу пока Ганю от себя. Тебя же я вовсе не гоню: я только отстранил тебя от управления заводом, потому что ты все страшно запустил и по двое суток не показывал глаз. Но жить у меня в доме ты можешь! Занимайся чем хочешь. Что ты раньше делал? Какие подряды? Бери опять подряды или трактир открывай. Разве я тебе мешаю?

– Но что же это за жизнь, на бивуаках, без своего угла, почти без жены, в каком-то неопределенном положении?

– Молчи, Иван Степанович, не тебе сетовать на нас! Посмотри, как быстро Ганя у меня поправляется, а что ты с ней сделал в семь месяцев?! И ты еще смеешь меня попрекать?! Кажется, я тебе ничего не должен и попрекнуть тебе меня нечем. Скажу тебе откровенно: я был бы счастлив видеть Ганю свободной. Я не верю, чтобы она могла быть с тобой счастлива! Не сумел ты