Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Николаевич Животов

XVIII. Таинственная шкатулка

Куликов вошел в свою квартиру. За ним шел по пятам тощий субъект в картузе и блузе. Иван Степанович не был в своем уединенном домике дольше двух недель. Квартира была совершенно запущена и потеряла жилой вид. Но Куликов даже не замечал этого. Все это пустяки, которые не могли его интересовать, особенно теперь, после таких важных событий. Он видел, что на карту приходится ставить все! Пан или пропал! Сойтись с тестем он не мог ни в каком случае уже потому, что тот потребовал документы и данные о его прошлом. Раскрывать тестю свое настоящее прошлое он не имел ни малейшего желания. Значит, сойтись по-прежнему нельзя. Остается или уходить самому, или удалить его… Как удалить – вопрос второстепенный, но удалить, во всяком случае, в тот лучший из миров, откуда нет возврата.

Куликов бросил на стол шляпу, сел на кресло около передвижного стола и рукой пригласил сесть своего спутника. Это был один из рабочих завода Петухова, принятый на службу самим Куликовым, некто Петр Ильин. Сухой, желтый, с узкими косыми глазами, он имел жалкий вид бродяги и производил отталкивающее впечатление. Но Иван Степанович был, очевидно, другого мнения о своем госте; он с любовью посмотрел на него и ласково заговорил:

– Петр, ты ведь приятель с кухаркой Петухова?

– Приятель, – осклабился тот и стал мять в руках картуз.

– Хочешь заработать триста рублей?

– Кто же, Иван Степанович, не хочет… Я человек, сами изволите знать, бедный. Оченно даже хочу!

– Отлично, так слушай… Мой тесть все хворает. По старой вере он ни за что не принимает никаких лекарств. А мне необходимо дать ему лекарство, чтобы он поправился. Понимаешь? Но только дать надо так, чтобы никто, никто этого не знал…

– Понимаем-с!

– Слушай дальше. Старик пьет после обеда квас. Кроме его, никто квасу не пьет. Надо в бутылку квасу, которую ему понесут после обеда, положить порошок, который я дам. Но как положить? Бутылку откупоривают в столовой… Значит, ты положить не можешь, так мы устроим вот как: в тот день, когда нужно будет дать порошок, я сам приготовлю бутылку квасу, передам ее тебе! И ты должен на кухне переменить бутылку. Бутылка будет совершенно одинаковая, только на горлышке я сделаю метку, повяжу красную нитку. Метку только мы с тобой будем знать… Сумеешь ты переменить бутылки – получишь триста рублей; не сумеешь – придумаем другой способ…

– Сумею, Иван Степанович, чего тут не суметь! Пустяки! Премного вам благодарен!

– Это еще не все. Мне нужно, чтобы ты через кухарку следил за всем, что делается в доме тестя, и сейчас же мне передавал. На заводе тоже присматривайся и прислушивайся и сейчас беги ко мне, как только узнаешь что-нибудь новое. К вам Степанова опять назначают управляющим…

– Слышали, Иван Степанович, у нас поговаривали, что вы совсем покинете дом тестя. Не поладили с супругой, видно…

– Пустое все говорят. Я хлопочу теперь только, чтобы тесть поправился хорошенько, и поеду потом с женой за границу.

– Та-а-к, вишь, какой вы добрый человек; тесть обидел вас, от завода отстранил, а вы заботитесь о здравии его, бережете…

– Нельзя старика не уважить! Надо потешить! Так, значит, ты понимаешь мое поручение и исполнишь его в точности?

– Беспременно…

– Пуще всего смотри, не уходит ли куда жена, к ней не приходит ли кто; постарайся узнать, что они между собой говорят, что задумывают.

– Понимаем-с, понимаем.

– Если меня не будет дома, я тебе буду оставлять адрес, где я; сейчас беги и дай знать. Вот тебе пока на расходы.

Куликов дал ему пачку мелких кредиток.

– Премного вам благодарны, Иван Степанович. Заслужу.

– Ты, разумеется, понимаешь, что все, что мы сейчас говорили, должно с нами помереть! Не вздумай виду подать кухарке или кому из товарищей!

– Что вы, что вы, Иван Степанович, не маленький ведь я.

– Хорошо. Ну, отправляйся. Сегодня я весь день буду дома, а вечером уеду в «салошку». Если что, ты туда прибеги, я накажу, чтобы тебя прямо провели ко мне в кабинет. Ты знаешь, где «салошка»?

– Знаю-с. Мигом явлюсь!

– Ну ладно, ступай.

Гость низко поклонился, и Куликов сам проводил его и запер дверь.

Он остался один. На душе у него было легко и радостно. Наконец-то дело идет на лад, и скоро, скоро он будет иметь давно уже не испытанное удовольствие. Он налюбуется на предсмертные корчи старика, а после… после заставит свою милую женушку прыгать под плетью, как резиновый мячик от удара ладони. Ха-ха-ха! Довольно уж ей благодушествовать с папенькой. Пора и меня потешить! Черт знает, как я извелся! Заскучался совсем без своей Гани! Просто хоть пса доставай для плети, ха-ха-ха!

Он прошелся по квартире.

– Надо, однако, дела привести несколько в порядок, – произнес он громко. – Хоть я не сомневаюсь нисколько в успехе, однако… Осторожность не мешает.

Он вышел в кухню, отодвинул большой стол и внимательно осмотрел плиты каменного пола. Посторонний человек не мог бы ничего увидеть или заметить на этом старом обыкновенном каменном полу, но Куликов надавил носком сапога край одной плиты, и она подалась вниз. Тогда он взял рукой приподнявшийся противоположный край плиты и без труда опрокинул ее. Под плитой образовалось пустое пространство. Куликов зажег фонарь, спустил в дыру обыкновенную лестницу, стоявшую в углу кухни, и стал спускаться по ней. На глубине двух – двух с половиной аршин, при слабом мерцании фонаря, можно было разглядеть довольно просторное подземелье вроде обыкновенного погреба. Затхлая сырость подземелья лишала возможности дышать, но Куликов не ощущал почти никакого неудобства, благодаря привычке или железному воловьему здоровью. Он прошел в самую глубину подземелья и остановился перед большой железной дверью с огромным висячим замком. За дверью все было тихо. Он ощупал замок, брякнул кольцами пробоя и отошел, прошептав:

– Все исправно, в порядке.

Вдоль стен подземелья были расставлены ящики и шкатулки. Куликов достал из какого-то отверстия стены связку ключей и, поставив фонарь посредине на полу, начал открывать поочередно ящики. Первый ящичек оказался со связкою писем и бумаг. Он поставил его на ступеньку лестницы.

– Надо пересмотреть и сжечь.

Второй ящик вдвое больше. Он весь был набит процентными бумагами и сторублевыми пачками. Небрежно, чуть не с отвращением пересчитал он пачки.

– Однако восемнадцати тысяч уже нет. «Салошка» обходится недешево. Настя недаром за мной ухаживает.

Он скорчил гримасу брезгливости и отвращения, затем сунул в карманы несколько сторублевых пачек и захлопнул ящик.

– Сегодня на «салошку» хватит! Надо будет Настюшу напоить как следует!

Он перешел к