Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Николаевич Животов

– Их тоже пожечь следует!

И он отставил ящик на лестницу. Следующая шкатулка была набита брильянтами.

– Вот целое состояние! А на что они? Можно бы Петухову всю увешать! Рискованно, еще пойдет, пожалуй, закладывать и попадется! Нет, эти штуки надо за границей сбыть, но как? С кем отправить? Поживем – увидим, а пока пусть стоят. – И он щелкнул замок. Последняя шкатулка была больше остальных. Куликов долго и пристально на нее смотрел.

– Что ж, Надя, – прошептал он, – ты сама виновата! Я предупреждал тебя! Ты не послушалась! Любовь таких людей, как я, не похожа на обыкновенную! Мы любим горячо и страстно, но так же горячо и страстно делаемся палачами своих любовниц, если они нас обманывают! Прости! Ты была единственной женщиною, которую я любил в своей жизни! Любил так, как не всякий в состоянии любить! И все-таки я не остановился перед твоими мольбами, когда убедился в измене и коварстве! Пощада не в моих правилах! Щадить я не умею!

Он не открыл ящик и, взяв фонарь, направился к лестнице. Тщательно уложил плиту на прежнее место и понес шкатулку в кабинет.

– Вот дипломы и медали для моего тестюшки, – рассмеялся он. Раскрыв ящики, он стал пересматривать бумаги.

Целая пачка паспортов. Довольно объемистый сверток писем.

– Это ее письмо. Вот предательское письмо, которое она написала под диктовку полицейского. Коварная! И кого ты думала погубить?! Жестокую получила ты месть, но заслуженную! А зачем я храню эти письма в этом ящике? Почему они дороги мне? Верно, я и до сих пор люблю еще ее. Или не ее, а память ее. Люблю даже после того, как она заманила меня в полицейскую западню! Несчастная!

Куликов затопил в кабинете камин и стал бросать в огонь бумагу за бумагой. Первыми полетели паспорта.

– Они мне не нужны более! Торговать ими я не собираюсь. Имя Куликова я сумел сделать почтенным, сумел породнить его с именитым заводчиком. От добра добра не ищут.

За паспортами полетели разные счета, записки. Сверток писем он бережно положил обратно в шкатулку. Затем пошли акции, облигации, банковые билеты.

– Все это именные, и хранить их больше не стоит! Теперь, имея такое состояние наличными да еще наследство Петухова, не имеет смысла рисковать сбывать именные бумаги.

В двух связках находились красные билеты. Он поспешно швырнул их в огонь.

– Зачем я их-то хранил! Вот ротозей! Этакую улику давно минувших дней. А это что? Ах да, самоотречение Игнатия, прогнанного лакеишки графа Самбери! Теперь оно тоже напрасная улика. Больше он угрожать мне не может, и признание его не нужно!

Куликов бросил бумагу в огонь. Это признание Игнатий писал, если помнят читатели, под диктовку Куликова.

– Теперь, кажется, все лишнее уничтожил! Следовало бы уничтожить и тот ящик, и эти письма, но… но не могу! Двенадцать лет я с ними не расстаюсь! Не расстанусь и теперь.

Куликов страшно вздрогнул и побледнел. В прихожей раздался резкий звонок. Он схватил шкатулку с письмами, побежал в кухню и, быстро открыв плиту, бросил шкатулку в подземелье. Звонок повторился. Иван Степанович побежал в прихожую.

XIX. Мщение

Вернемся к Илье Ильичу Коркину, которого в день отправления жены к судебному следователю, как помнят читатели, свезли в больницу для умалишенных…

Больше полугода просидел он в доме для умалишенных, почти не приходя в сознание. Временами с ним делались припадки, и он метался, кричал, повторял все имя своей жены. Только с наступлением весны в положении Ильи Ильича произошла перемена. Он совершенно утих, сделался задумчив и мало-помалу начал приходить в сознание. Первое время он не помнил ничего из происшедшего. Ему казалось, что он перенес тяжкую болезнь, и очень удивлялся, что подле него нет жены.

После Пасхи сознание совершенно вернулось, и Илья Ильич все понял. Целыми днями он тихо плакал и молил окружающих навести справки о положении дела его жены: где она, кончилось ли следствие?

Илья Ильич первое время находился в общем помещении, но потом его перевели в отделение платных, дали отдельную, довольно комфортабельную комнату, прекрасный стол, уход и все удобства. Может быть, благодаря перемене обстановки, улучшение пошло так быстро, и к лету врачи признали Коркина «совершенно выздоровевшим». Велика была его радость, когда ему объявили, что он свободен! Трудно передать то восторженное настроение, которое он испытывал. Эта ужасная зима, проведенная в больнице, казалась ему страшным сном, тяжелым кошмаром. Очутившись на свободе, он помчался прежде всего в окружной суд и здесь узнал, что все дело, вместе с самой обвиняемой, отправлено в Саратов, по месту совершения преступления. Тут же он послал экстренную депешу в Саратов. Теперь, когда рассудок вернулся, Илья Ильич понял всю глубину несчастья своей жены, и сердце его сжималось при мысли о том, что она переносит.

Из суда Илья Ильич отправился к себе за заставу. Заколоченный, заброшенный дом напоминал ему, что когда-то он тут жил, торговал, был весел, счастлив, доволен. Казалось, трудно было быть счастливее его и вдруг…

– Что же произошло? Что?! Ведь, в сущности, никакого события не обрушилось на его голову, а такие ужасные последствия?! Было или нет на совести жены убийство ее первого мужа, она, во всяком случае, прожила с ним почти восемь лет и была счастлива. Почему же именно теперь явилось все это?!

Невольно Илья Ильич повернул голову на тот дом, где когда-то помещался «Красный кабачок». Трактира нет, но из подъезда квартиры Куликова кто-то вышел.

– Эй, любезный, – окликнул его Илья Ильич, – кто живет там? У кого ты был?

– Иван Степанович Куликов, – ответил неизвестный.

– Ку-ли-ков, – вздрогнул Илья Илич, – а дома он теперь?

– Дома.

– Один?

– Да, один.

Неизвестный пошел своей дорогой.

– Дома… Один… Куликов!! Вот, – прошептал Илья Ильич, – истинная причина всех моих несчастий! Вот виновник наших страданий! Злодей! Если бы я мог задушить тебя.

Коркин весь трясся от злобы и не спускал глаз с окон квартиры бывшего содержателя кабачка.

– Что же мне делать с ним? Неужели я не отомщу злодею? Нет, нет, это невозможно! Я потащу его к прокурору, в суд, на виселицу!! Он должен ответить!

Капли пота выступили у него на лбу. Руки тряслись.

Около часа стоял он, не отрывая взора от роковых для него окон. Он ждал, сам не зная чего, и никак не мог ответить все на тот же вопрос:

– Что мне с ним делать?

У него зашевелились в памяти какие-то смутные воспоминания.

«Разве я не задушил его?! Мне помнится, что я задавил его, как гадину? Или это был бред больного мозга? Человек сейчас сказал, что он был