Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Николаевич Животов

– Послушайте, обвиняемая, – обратился к ней следователь, – не желаете ли вы более точно формулировать ваше участие в убийстве Смулева? Вы до сих пор принимаете на себя всю вину и ответственность, тогда как добытые следствием факты говорят противное. Правосудие не ищет жертв и не карает людей, которые считают сами себя виновными! Нам нужны факты.

– О! Какие вам еще факты, когда я привела вас к холму и вы нашли в нем кости убитого Смулева? Что же, я во сне получила откровение, где он зарыт?! Значит, я знала, что он там! Разве мало вам этой улики?

– Бесспорно, это тяжкая улика, если бы все остальное следствие не шло вразрез! Мы, например, знаем, что в то время, когда вы лежали без чувств в саду, Смулев искал вас, значит, он был жив, а после того вы три месяца не вставали с постели.

– Ах, Боже мой, да я же говорю вам, что я наняла убийцу, наняла Макарку-душегуба! Понимаете? Не все разве это равно?

– Расскажите, как вы его наняли, где нашли, как он выглядит, где вели переговоры, на чем сошлись, сколько заплатили и когда платили?..

– Не хочу, не хочу, ох, не мучьте меня. Зачем все это вам?

– Отчего вы не хотите назвать имя вашего посредника и рассказать все, как было?

– Отчего? Оттого, что ваши судьи способны дать мне снисхождение… Снисхождение мужеубийце!! А я не хочу, я боюсь этого снисхождения и беру все на себя! Тот умер, его нечего впутывать в дело, нечего сваливать на него ответственность…

Следователь пожал плечами:

– Во всяком случае, вам придется дождаться розысков вашего соучастника Макарки-душегуба…

– Предчувствие какое-то говорит мне, что Макарка – петербургский купец Иван Куликов. Нельзя ли допросить его?

– Мы телеграфировали уже в Петербург. Здесь находится агент сыскной полиции, который разыскивает следы Макарки. Жаль, что вы не можете указать этих следов.

– Не могу… Скажите, господин следователь, а я не могу ответить за Макарку? Я скажу, что я сама убила мужа и закопала под березами…

– Вам не поверят.

– Отчего? Какое вам дело не верить?

– Правосудию нужен истинный преступник. Я сказал уже вам, что мы жертв не ищем и не принимаем…

– Так судите меня отдельно. Я главная преступница… Я купила, наняла убийцу! Может быть, Макарку вы не найдете много лет, а я умру, не искупив вины…

– Годы мы ждать не будем, но принять меры к розыску необходимо. Несколько месяцев вам придется подождать…

XXII. Роковой день

Неожиданная «неприятность», происшедшая с Иваном Степановичем Куликовым, показала, насколько велика его популярность среди торгово-промышленного мира столицы, особенно же заставы. Оказалось, что собутыльничество, попойки, кутежи и швыряние денег создали ему множество друзей среди весьма почтенного общества, именуемого «столичным купечеством». Никто не интересовался ни происхождением капиталов Куликова, ни его прошлым; никому не было дела до его зверского обращения с женой, столкновений с тестем; никому и в голову не пришло, что в истории с Коркиным Иван Степанович мог сам быть кругом виноват. Напротив, все знали, что Куликов богат, щедр, умеет на славу угостить приятелей, – значит, он милейший, прекраснейший и добрейший человек. А если он истязает жену и ссорится с тестем, то это дела семейные, до которых посторонним нет дела. И вот в первый же день помещения Куликова в больницу его посетили: владелец басонной мастерской[16], оптовый торговец кожевенным товаром, содержатель «салошки», владелец трех домов у заставы и крупный мясоторговец. Эти пять человек были особенно дружны с ним и часто пользовались его широкими попойками. Они немедленно разнесли весть о «неприятности», приключившейся с Куликовым, по всему городу и везде прибавляли то же:

– Бедненький Иван Степанович! Человек-то он прекрасный, ужасно жаль! Подумайте, чуть совсем не погиб.

– Да, да! Это удивительно! Замечательно хороший товарищ!

И навестить Куликова ехали со всех сторон. Оставляли карточки, записки, стремились лично выразить ему свое искреннее соболезнование.

Куликов три дня провел в больнице и принял до сорока визитов своих друзей. Это его радовало и утешало. Он беспокоился только, что его не посетил никто из домашних. Петухов и Ганя, он не сомневался, что не придут; они рады были бы, если б Коркин совсем его задушил, но почему ни разу не пришел его сообщник-рабочий? Из-за этого он ничего не знает, что делается на заводе. Переехал ли Степанов? Как ведет себя жена? Он раньше замечал, что между ними существует какая-то дружба.

«Неужели Ганя находится с ним в преступной связи», – вдруг пришло в голову Куликову, и он заскрежетал зубами от ярости. В самом деле… Где у него были глаза? Сколько раз он встречал Степанова около своего дома, когда они только что повенчались! Даже после увольнения Степанова он не раз встречал его на заводе… Ему рассказывали о дружбе управляющего с дочерью Петухова, но он не обращал на это внимания. «Ах я, телятина! Они теперь благодушествуют там вместе!»

И Куликов корчился от бессильной злобы на кровати, ворочал налившиеся кровью глаза и сжимал кулаки с такой силой, что хрустели пальцы.

– Постойте же, презренные! Я с вами разделаюсь! Дайте мне только встать! О, вы со мной расплатитесь!!

Как большинство больных быстро поправляется под влиянием душевного покоя и тишины, так Куликов стал чувствовать себя гораздо лучше, придя в присущий ему бешеный экстаз. Он почуял кровь, страдания своих врагов, и его потянуло на свободу.

– Доктор, я совсем здоров, позвольте мне выписаться из больницы! – обратился он к ординатору палаты при вечернем обходе.

– Да, вам гораздо лучше; если желаете, я разрешу вам завтра выйти из больницы.

– А мой голос?

– Это пройдет не скоро. Может быть, останется на всю жизнь. У вас повреждены голосовые связки. Благодарите Бога, что живы остались! Вы были на самом краю гибели!

Куликов не умел никого благодарить. В его жизни и в его лексиконе такого слова никогда не было! И теперь он злобно смотрел на доктора, который так легко относится к его теперешнему голосу и рекомендует еще благодарить! Проклятый, сумасшедший Коркин! Второй раз он его чуть-чуть не отправляет на тот свет, ну, теперь попадись только!!

Всю ночь Куликов почти не спал от мучившей его злобы.

Только под утро Иван Степанович заснул, но сон его был тревожный, прерывистый. Он бредил, кричал и просыпался каждые полчаса. В девять утра доктор опять обошел палату и дал Куликову билет на выход из больницы.

– Вас там ждет рабочий какой-то, – сказал доктор, – пусть он отвезет вас, вы еще слабы.

– Рабочий? А, наконец-то!

Куликов поспешно спустился в контору больницы, где увидел своего шпиона-сообщника.

– Отчего ты до