Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Николаевич Животов

Когда Степанов кончил, Петухов все еще продолжал его слушать и смотреть на него тем же пристальным взглядом. Он как бы застыл в одном положении, не в состоянии ориентироваться и сообразить то, что ему сообщили. Ганя испуганно бросилась на шею отца и зарыдала.

– Дочь моя, – простонал старик, – во сне все это я слышу или наяву? Правду он говорит?

Ганя не могла ничего ответить сквозь рыдания. Степанов продолжал:

– С минуты на минуту мы ждем телеграммы от Павлова. Как только они привезут настоящего Куликова – ваш зять будет арестован. Начальник сыскной полиции Густерин сомневается еще, точно ли Иван Степанович – Макарка-душегуб, но во всяком случае он самозванец, скрывающийся под чужой фамилией!

– Господи! С нами крестная сила! Да как же это может быть? Ганя, Ганечка, дитя мое!

И, склонив свою седую голову над рыдавшею дочерью, Тимофей Тимофеевич тихо заплакал.

– Ганя, милая, ты носишь в себе наследника и потомка Куликова; ты законная жена этого злодея, и еще одному Богу известно, как мы с ним разделаемся. Конечно, я своею грудью защищу тебя, отдам всю кровь до последней капли за тебя! Но долго ли я буду с тобой?! Не сегодня завтра ты можешь остаться одна с ним! Одна! Понимаешь ли ты это?!

– Но, папенька, неужели брак нельзя расторгнуть, если он самозванец?

– Зовут ли его Петром или Иваном, ведь ты с ним венчалась! Ты его жена! Только когда окажется, что он беглый каторжник, ты будешь свободна, но докажут ли это? Сам Густерин не верит! Не верится и мне.

И он поник головой, а по морщинистым щекам медленно катились, одна за другой, крупные слезинки.

Весь этот день Тимофей Тимофеевич просидел над плачущей дочерью. Оба они ясно сознавали свое безысходное горе, облегчить которое никто не мог.

На следующий день Степанов переехал со всем семейством на завод Петухова и вступил в управление делами. Он навел справки о состоянии здоровья Куликова и узнал, что «удавленник» поправляется, опасность миновала. Это известие очень его опечалило, тем более что от Павлова до сих пор не было телеграммы. Неужели опять он явится поздно, когда выздоровевший Куликов, по праву мужа, силой увезет Ганю, увезет в глухую провинцию и там доконает?

Степанов долго не мог решиться сказать Гане о выздоровлении ее мужа. Бедняжка надеялась, что петля Коркина сделает ее свободной и все мучения ее кончатся. Она не смела даже самой себе признаться в этих «жестоких» мечтах; ей казалось преступлением желать смерти даже такому лютому врагу своему, как муж, но… Инстинкт самосохранения, не зажившие еще раны на теле, ужас будущего, непреоборимое отвращение к злодею – все это брало верх над человеколюбием.

Ганя уже несколько раз спрашивала:

– Что, умер он?

– Не знаю еще, нет ответа, – уклонялся Степанов.

Наконец он должен был сознаться:

– Не надейтесь, Агафья Тимофеевна, врачи сказали, что он поправляется.

– Поправляется, – повторила она с дрожью в голосе, – что ж, видно, такова воля Божия. А от Павлова нет телеграммы?

– Нет.

– Опять, – простонала она, – хоть бы умереть! Ах, как тяжело, как тяжело! Я не перенесу, Николай Гаврилович, чувствую, что не перенесу! Последние ночи я не смыкаю глаз. Боли в животе невыносимые! Не говорите только папеньке.

– Агафья Тимофеевна, лучше послать за доктором. Вам нужны теперь силы. Так нельзя.

– Силы? На что мне силы! Я мечтаю о смерти, как о высшем благе! Часто думаешь, отчего другие накладывают на себя руки, и ничего. А я боюсь, боюсь. Не смерти боюсь, нет, а противления воли Божией, дерзновения предстать перед Ним удавленницей! Какое я право имею самовольно перейти в тот мир? Господь карает меня за слабую веру.

Степанову хотелось успокоить несчастную женщину, но он не находил, что сказать ей. В самом деле, если Павлов, как и первый раз, опоздает, Густерин прекратит дознание, что тогда делать? А Густерин говорил, что он знает Куликова. Он может рассказать ему про заявление, жалобу.

И Степанов волновался не меньше Гани. Старик Петухов тоже спрашивал раз пять о здоровье Куликова и, когда узнал, что он поправляется, упал духом.

Рано утром Петухов послал человека в больницу за справкой. Тот вернулся и объявил, что Куликов сегодня выходит совсем здоров. Как громом поразила всех эта роковая весть.

– Надо готовиться к визиту, – проговорил старик, – а ты, Ганя, не выходи из своей комнаты. Я сам переговорю с ним и постараюсь кончить.

Петухов напускал на себя храбрость, но чувствовал, что в ожидании этого визита у него подкашиваются ноги, мерещится в глазах. Откуда взялась эта трусость, которой он никогда не знал в жизни? Куда девалась его твердая решимость, не покидавшая его всю жизнь? Увы! Старик видел, что он ставит на карту все, а противник его, ничем не рискуя, имеет много шансов впереди! Борьба не равна, а исход борьбы стоит жизни его дочери!

– Иван Степанович приехали, – доложил слуга.

Старик вскочил:

– Боже, да будет воля твоя!

XXV. Квас с красной ниткой

Куликов вошел в кабинет на цыпочках и, переступив порог, остановился у дверей в позе кающегося грешника. В его фигуре было столько смирения, кротости и раскаяния, что Тимофей Тимофеевич, ожидавший бури, почувствовал облегчение. С минуту длилось молчание. Заговорил Куликов чуть слышно, голосом, прерывающимся от волнения:

– Тимофей Тимофеевич! Вы знаете, вероятно, что я чуть не сделался жертвою сумасшедшего. Богу угодно было спасти мою жизнь. Ни вы, ни жена не сочли нужным даже навестить меня в больнице, проститься перед смертью! Увы, может быть, я принял то, что заслужил, не смею спорить, но, во всяком случае, обманывать себя было бы напрасно – у меня нет жены, нет тестя! Да будет воля Всевышнего! Я покорно понесу свой крест и пришел проститься с вами, может быть навсегда! Простите меня, окаянного.

Куликов грузно опустился на колени и положил земной поклон. Ничего не понимая, удивленный и обрадованный Петухов не знал, что сказать. Зять продолжал:

– Увидев перст Божий в моем спасении, я решил замаливать свои грехи. Я отправляюсь в далекое странствование к святым местам, на богомолье. Пойду в Киев, может быть, в Иерусалим. Желание имею постричься где-нибудь в монастырь и остаться там навсегда. Не откажите в вашем отцовском благословении! Грешен я перед вами, перед Ганей, но теперь все кончено. Я даю ей полную разводную, возвращаю вам приданое, и, по всей вероятности, мы никогда больше не увидимся. Благословите!

И он опять повалился в ноги. Добрый старик был совершенно растроган. Он забыл в эту минуту все, что ему рассказали про зятя, и видел перед собой близкого человека, несчастного, раскаявшегося.