Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Николаевич Животов

– Ты куда? Назад!

– Доктора, доктора, – кричала она, – отец, отец умирает!

– Доктор уже там! Дура! Слышишь, доктор у папеньки, он тебя требует, бежим скорее!

– Там? У него? Бежим, бежим…

И они помчались назад. Из всех окон смотрели на них и провожали удивленными взорами. Вдруг Ганя остановилась. Судороги исказили ее лицо.

– Ты лжешь, доктора нет!

И она хотела вернуться. Куликов стиснул ее руку и прошипел на ухо:

– Ты скандала хочешь! Тебе мало сраму! Ты позоришь меня! Я тебе говорю – там доктор!

– Лжешь! Пусти! Пусти, я кричать буду! Ай, православные! Помогите!

Но Куликов тащил ее к заводу, почти волоча по мосткам.

Переполох сделался еще больше. Жители выходили из домов.

– Рехнулась баба, топиться вздумала, – бросал Куликов объяснения в толпу.

– Бедненькая! Не в добрый час Петухов повенчал ее, всю зиму сохла, сердечная, а теперь на-ко, рехнулась!

До Куликова доносились эти замечания и окрыляли его энергию. Он еще крепче стискивал онемевшую руку несчастной Гани и еще сильнее волочил ее. Наконец-то они добрались до завода. Куликов втащил свою жертву в ворота и захлопнул их наглухо.

– Уф, – произнес он измученный и, чтобы размять несколько затекшую руку, ударил жену раз пять по шее, так, что она каждый раз ударялась головой об землю.

– Постой, ракалия! Я тебя за волосы повешу вместо люстры, я тебе покажу, как с рабочими путаться да мужу скандалы устраивать!

– Отец, отец… – простонала Ганя и, вырвавшись из рук мужа, помчалась в дом.

Куликов последовал за ней. Когда он входил, Ганя лежала на груди умирающего старика. Она не плакала, потому что слез не было, и не кричала, потеряв совсем голос. Она вперила в посиневшее лицо отца глаза и замерла.

Тимофей Тимофеевич слабо стонал и терял сознание. Первую минуту он не узнал дочери и отталкивал ее, но вот сознание вернулось. Широко раскрыл он глаза. По лицу Гани струилась кровь. Волосы походили на войлок. Глаза выражали ужас, отчаяние, близкое к умопомешательству.

– Ганя, – слабо позвал отец, – это ты?

– Я, я, папенька… Па-пень-ка!

– Ганя! Откуда кровь! Ганя, опять он!!!

Испуганным взором старик обвел комнату и увидел стоявшего у двери зятя. И его старик не сразу узнал. Таким он его не видел. Эти выкатившиеся глаза, горевшие зловещим огнем, показались ему глазами лютого зверя.

– Это ты, Ваня, – произнес Петухов.

– Я, – грубо отозвался Куликов, – не узнали, что ли?

– Не узнал. А это что? Ты опять бил ее?

– Бил.

Старик делал усилия привстать, но не мог. Хотел поднять руку, но она плетью упала на одеяло.

– Ну да, бил, сказано вам, чего же еще! Бил, значит, стоила. На то и муж!

– Как ты смеешь со мной так говорить?!

– Отчего же это мне и не сметь?! Я муж и хозяин! А вы чего куражитесь? Не больно-то покрикивайте!

– Вон! Сейчас вон!

– Потише, не кипятитесь! Не фордыбачьтесь! Не к лицу! Ноги протягиваете, а туда же, покрикивать!

– Уйди, уйди! Доктора дайте мне, священника!

– Хорошо и без доктора! Все равно помирать, а священником я сам для тебя буду! Отпускаю тебе все грехи за то, что ты меня полюбил, плясал по моей дудке, исполнял все, что мне нужно было, наградил женой с приданым, да и наследство еще приличное оставляешь! Все грехи твои отпустятся, и ты прямо в рай попадешь!

– Злодей! Так вот кого я выбрал в зятья!

– Поздно, брат, раскусил! Теперь мне нечего притворяться и перед тобой! Да, я не из джентльменов! Церемониться не умею и целовать люблю плетью! Понял?!

Старик слушал зятя, приподнявшись с подушки и пожирая его глазами. Этот цинизм, глумление, этот тон приводили его в бешенство, но в то же время нестерпимые боли и слабость во всем теле парализовали всякую попытку борьбы или сопротивления.

– Дочь моя, – прошептал он, – беги скорее за полицией, за нотариусом, я, умирая, должен распорядиться. Позови мне Степанова.

– Успокойся, – грозно произнес Куликов, – никого дочь твоя не позовет, иначе я тут же, на твоих глазах, задушу ее! Степанов, связанный, сидит на замке в амбаре, на заводе мои люди и только мои приказания исполняют. Все предусмотрено, все пути отрезаны. Только твое железное здоровье выносит еще борьбу со смертью! Выпей другой – вытянул бы уже ноги.

– А! Так ты отравил меня?! Отравил квасом?!

– Да! Я отравил тебя такой дозой, которой достаточно, чтобы свалить быка. Пора открыть карты! Знай, что я не петербургский купец Куликов, а Макарка-душегуб, тот самый Макарка, который ножом и ядом отправил на тот свет не один десяток людей! Я убивал и грабил на дорогах, в домах, в квартирах. Я мучил и истязал своих жертв, прежде чем задушить их, играл ими, как кошка играет мышками! Твоя дочь знает мою школу, она попробовала моей дрессировки, и в полгода ты не узнал ее, когда увидел в первый раз! И тебя я давно уже травил своими лепешками, но ты, старый плут, перестал принимать их, обманывал меня и, благодаря своей хитрости, выздоровел! Тебе давно надо бы лежать! Но все равно теперь ты не уйдешь из моих рук, и я кончу сейчас с тобой! Дочка твоя тоже не долго поживет! Она поотдохнула около тебя, но я сумею в несколько дней скрутить ее! Не в моих правилах долго возиться с жертвами, а с вами я и так целый год канителю. Довольно! Завтра мы похороним тебя, я заберу все, что можно, и увезу жену на Кавказ. Там мне легче будет развязаться с ней, и конец в воду! Из Куликова я превращусь в Цветкова и буду искать новой невесты! Ведь и твоя Ганя не первая! Вот видишь, я тебе открыл свои карты! Чего же ты еще хочешь?

– Макарка, Макарка… – застонал умирающий. – Ганя, Ганя, подойти ко мне!

– Довольно этих нежностей, я терпеть не могу таких сцен, – произнес повелительно Куликов.

Петухов сжал дочь в объятиях.

– Слышите? Довольно! Жена, пошли вон!

Ганя не слышала этого приказания. Дрожащая, она впилась глазами в потухающий взор отца и замерла на его груди.

Куликов прошелся по комнате большими шагами, что выражало нетерпение. Сцена родственных излияний отца с дочерью бесила его, но он не хотел прибегать к силе. Вот-вот он должен протянуть ноги, пусть уж потешится! Петухов все еще крепился и, что удивительнее всего, сознания не терял.

– Макарка, – повторял он, – Макарка… Отравил… И тебя убьет, Ганя, Ганя, кричи, кричи, авось нас услышат! Спасите!

Последнее слово старик произнес громко.

– Довольно, наконец, – закричал Куликов и, подойдя к постели, остановился.

Куликов топнул ногой, взял Ганю за волосы и с силой рванул. Обессиленная женщина грохнулась на пол. Злодей ногой выпихнул бесчувственное тело за дверь и, захлопнув дверь, обернулся к