Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Николаевич Животов

– Разумеется. Мы сведем его в магазин и оденем с головы до ног. А пока нужно отправиться всем вместе в управу для засвидетельствования его личности и удостоверить, что другого Куликова Ивана в составе мещанского общества города Орла не значится.

В управе не встретилось никаких недоразумений. В присутствии его состава членов и старост управы Иванов сделал опрос Куликова:

– Как звали того арестанта, которому ты продал за пять рублей паспорт?

– Макарка-душегуб.

– Как он выглядел?

– Крепкий, коренастый мужик, лет тридцати, светлые волосы, глаза навыкате.

– Ты подружился с ним?

– Да, мы сошлись хорошо. Он рассказывал, как зарезал немца, купеческую семью в Петербурге и отрубил голову любовнице, которая хотела его выдать полиции; как в Саратове его нанимали убить старого мужа одной барыни, а он, получив пятьсот рублей по условию, ограбил еще убитого тысячи на полторы. Много кой-чего он рассказывал.

– Как же ты такому разбойнику отдал свой паспорт?

– А мне-то што? Ведь он заплатил пять рублей!

– Заплатил! Ты помог ему бежать, он еще загубил несколько душ.

– Так он загубил, а не я. Мне-то што?!

– Ты после не встречал его?

– Ни-ни. Да где же встретить, я из Орла не выезжал.

– И раньше не встречал?

– Ни-ни…

– А если его теперь показать тебе, узнаешь?

– Еще бы! Как не узнать! Почитай два месяца вместе шли, да и рожа-то у него приметная.

Иванов составил протокол допроса, который подписали все присутствующие. Затем были произведены выемки из книг. Кроме Куликова Ивана и родного брата его Петра, безвыездно живущего в Орле, никаких Куликовых в составе орловских мещан нет, и последние четыре года управа паспортов на имя Куликова никаких не писала. Очевидно, в паспорте петербургского Куликова подчищен год или самый паспорт фальшивый.

Члены скрепили выписку из книг своею подписью.

Они раскланялись в управе и только что хотели идти, как увидели у входных дверей прятавшуюся, оробевшую Куликову.

– А вот и жена, отдай ей деньги и простись, – сказал Павлов.

Куликов подошел к жене и, нахмурившись, передал кредитку. Как ни любил он семьи, а отдать деньги было жаль. Дадут ему водки или нет – это еще вопрос, а на «бумажку» он мог бы жить целый месяц беззаботно, расплатиться в кабаках, восстановить кредит.

Куликова приняла бумажку тоже нехотя. Она со страхом смотрела на господ. Верно, смеются господа, сейчас отымут бумажку и еще ее, пожалуй, в тюрьму посадят. Дети опять останутся голодными. А за что? Она и не просит вовсе. Она знает, что даром никто таких капиталов не бросает. В своей жизни такой большой бумажки она и не держала никогда в руках.

– Простите меня, грешную, – шептала она, – не губите, возьмите назад…

XXVIII. В тюрьме

Елена Никитишна с нетерпением ждала со дня на день решения своего дела. Теперь, когда труп Онуфрия Смулева был найден и похоронен подобающим образом, со всеми христианскими почестями и обрядами, Елена Никитишна успокоилась и молила только о скорейшем рассмотрении ее дела, чтобы в каторжных работах найти полное примирение с совестью. Исход дела, при наличности отрытого трупа и при полном ее сознании в подстрекательстве и подкупе убийц, казался Коркиной настолько простым, что решение о ссылке ее в каторгу можно постановить в несколько часов. Между тем дни шли за днями, а Коркина не получала даже приглашения к следователю. О ней точно забыли. В крошечной, полутемной каморке одиночного заключения она сидела под крепким запором и по нескольку дней не видала никого, кроме сторожа, приносившего скудную пищу арестантке. Елене Никитишне разрешили иметь в своей каморке Библию и видеться временами с тем самым священником, которому она поручила устройство похорон Смулева. Это религиозное утешение настолько подкрепило силы несчастной женщины, что она без страха смотрела на будущее и спокойно относилась к настоящему.

Елена Никитишна теперь думала о Коркине больше, чем о Смулеве, и не забывала поминать его в своих постоянных молитвах. Она, сидя в своей крошечной неприглядной камере, большую часть времени проводила за Библией или в тихой молитве.

Однажды к ней вошел вместе со сторожем приличный господин с большим портфелем.

– Я ваш защитник, – сказал он.

– Защитник, – удивилась Елена Никитишна, – какой защитник?

– Поддерживать на суде ваши интересы. Каждый обвиняемый получает по закону защитника.

– Помилуйте, зачем мне защитник, когда я сама обвиняю во всем себя и хочу самого строгого наказания! Нет, благодарю вас, мне не нужно защитника!

– По закону вы имеете право отказаться от защитника, но это делается, когда подсудимый надеется хорошо сам себя защитить или приглашает защитника по соглашению, по выбору, за плату.

– Нет, нет, мне обвинителя пригласить нужно, а не защитника! Вот если бы вы могли сделать, чтобы меня как можно строже обвинили, я пригласила бы вас…

– Что вы говорите? Я читал ваше дело, и вы непременно будете оправданы! За вас целый ряд свидетельских показаний, и если бы вы не наговорили сами на себя, то вас давно бы выпустили и прекратили следствие.

Коркина испугалась.

– Оправдают?! – воскликнула она. – О нет, нет, вы ошиблись! Этого не может быть, убийца мужа, нанявшая кинжал Макарки-душегуба, не может быть оправдана! Это была бы вопиющая несправедливость к памяти покойного; это было бы, наконец, слишком жестоко и ко мне! О! Господь милосерден и не допустит такого горя!..

Защитник удивленно смотрел на Коркину.

«Необходимо, – подумал он, – возбудить вопрос о нормальности ее умственных способностей. Очевидно, она не в полном рассудке; ей место в больнице, а не в тюрьме! И кто же даст ей тридцать два года от роду?! Эта седая старушка одним видом своим убеждает, что суд имеет дело с психически больной женщиной».

– Так вы решительно отказываетесь от защитника? – произнес он вслух.

– Может ли быть даже вопрос об этом?! Повторяю, я охотно заплатила бы несколько тысяч прокурору, чтобы он скорее и подальше сослал меня в каторгу.

– Платить можно только защитнику, а не прокурору. Я убежден в полной вашей невинности и не могу…

– Умоляю вас, не говорите этого! Пощадите меня! Я боюсь, что у меня не хватит сил от одной мысли лишиться последнего утешения. Неужели я так виновна, что не могу надеяться на снисхождение!

«Совсем сумасшедшая», – решил защитник и поспешил откланяться.

– Еще одна просьба! Попросите ко мне священника, – тихо прошептала Коркина.

– Священника? Может быть, доктора?

– О, я теперь здоровее, чем когда-нибудь! Благодарю вас.

Защитник прошел прямо к председателю суда и обиженным тоном обратился к нему:

– Зачем же вы посылаете меня к умалишенным?

– Как так?

– Помилуйте! Эта подсудимая умоляет о снисхождении. Знаете о каком? О каторге без срока! По закону-де следует двадцать лет, так сделайте ей снисхождение и сошлите без