Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Николаевич Животов

class="p1">– Бог тебя простит, Ваня, я ничего худого тебе не сделал и не желал тебе зла! Ты сам не умел устроить свою жизнь. Мне жаль тебя, но еще пуще жаль дочь! Поверь, не легко мне переживать все это! Сходи к Гробу Господню, помолись, может быть, все и устроится по-хорошему! Я душевно желаю тебе всего лучшего.

Куликов крепко тер глаза кулаком и, встав с колен, подошел к тестю.

– Я решил, Тимофей Тимофеевич, завтра же отправиться в путь. Позвольте мне сегодня покончить все наши счеты. Я напишу вам бумагу об отречении от вашей дочери и о своем согласии на расторжение брака. Ваши пятьдесят тысяч, в тех же бумагах, в каких я получил, хранятся в государственном банке; я напишу доверенность на получение вклада и передам квитанцию. Квартиру я запру и ключи передам вам. Пусть Ганя делает с нею, что хочет.

– Отчего же ты вдруг так заспешил. Устроил бы все сам. Лишние два-три дня ничего не значат.

– Не хочу, опостылело мне все, ничего не надо мне теперь! Одна только просьба к вам. Дозвольте проститься с Ганей, получить ее прощение! Ведь, может, не увидимся более. Она за другого выйдет, счастлива будет. И еще…

– Что еще?

Куликов стал опять тереть глаза и опустил голову.

– Вы знаете, я готовился стать отцом. Я мечтал, надеялся. Не погубите дитя, не оставьте!

И он повалился в ноги.

– Господь с тобой, Ваня, да неужели ты сомневаешься, что я могу внука обидеть, а Ганя своего собственного ребенка!

– Лишил я младенца отца! Будьте вы его отцом! – говорил Куликов, не поднимая головы от пола.

– Полно, Ваня, съезди к святым местам, может быть, все устроится, обойдется! Помолись мощам угодников, поклонись Гробу Господню. А теперь пойдем к Гане.

Куликов поднялся. Глаза его были красны, голова низко опущена, движения медленны, нерешительны.

Ганя была в своей комнате, когда дверь отворилась, и она увидела отца, который вел за руку точно сейчас вытащенного из воды зятя. На нее муж произвел такое же впечатление, как и на отца: кроткий кающийся грешник. И странно: в таком виде этот злодей и у нее вызвал чувство сострадания.

– Ганя, Иван Степанович пришел проститься с нами, он завтра уходит на богомолье, к святым местам.

Ганя молчала. Она не поздоровалась с мужем, но зато и не испугалась его появления, как раньше. Она набралась храбрости даже смотреть на него, тогда как прежде не рисковала поднимать головы в его присутствии… И у ней легче сделалось на душе.

– Скажи же, Ганя, прощаешь ты его? Он просит отпустить ему грехи, – продолжал старик.

Ганя боялась ответить. Она не питала к мужу никакой злобы, не искала никакого мщения, но если прощение вызовет его возвращение и совместное жительство, то эта перспектива все-таки казалась ей страшной. Она могла простить, но забыть была не в состоянии. Отец как бы угадал ее мысли.

– Он дает тебе полную разводную и просит только не оставить его будущего ребенка. Да что же ты сам не говоришь, – обратился он к зятю.

Куликов молчал так же, как и Ганя.

Прошло несколько минут.

– Простите, Агафья Тимофеевна, – произнес наконец Куликов, – забудьте прошлое, оно миновало безвозвратно… Вы выйдете за другого, будете счастливы…

О! Если бы отец и дочь могли видеть, что происходило в это время в душе Куликова! Как клокотала в нем бешеная злоба и какую страшную ненависть скрывал он в себе. Почти нечеловеческих усилий стоило ему сдерживаться и разыгрывать эту комедию. Не надеясь на себя, он все время прятал голову на груди, изо всех сил тер глаза кулаком и старался почти не говорить. Вид «любовницы Степанова» и ее «выжившего из ума старика» раздражал Куликова… Ему бы развернуться, показать им, где раки зимуют, а тут надо разыгрывать роль благочестивого странничка Божия… Но роль эту недолго ему играть! Скоро он откроет свои карты, а пока… Только бы не выдать себя!

– Что же, Ганя, ты молчишь, – произнес с оттенком раздражения старик.

Ему упорство дочери казалось странным, при таком полном искреннем раскаянии мужа.

А Ганя не в состоянии была собраться с мыслями. Вид мужа, которого она привыкла видеть не иначе как со сжатыми кулаками или с плетью в руке, казался ей настолько странным, что она не могла с ним освоиться и не знала, как отвечать.

– Папенька, – произнесла она, – я ничего не хочу, право, не знаю. Бог с ним!

– Ведь он завтра уйдет, не хочешь ли поговорить с ним?

– Нет, нет, нам нечего говорить…

– Ну, дело ваше, как хочешь.

– Простите! – проговорил опять Куликов.

– Я… Мне… Я… – заикалась Ганя, не решаясь ничего сказать.

– Ты останешься пообедать с нами? – спросил старик.

Куликов ждал этого вопроса. Еще бы! Он под разными предлогами и сам остался бы. Он за этим и пришел.

– Если позволите, последний раз, – тихо пробормотал он.

– Хочешь пройти по заводу, вчера Степанов переехал к нам.

Куликов знал уже о переезде Степанова, это заставило его поспешить, но он сделал вид удивленного.

– Переехал?! И хорошо, теперь у вас порядок будет опять, а то запустил я ваш…

– Не ты, моя болезнь, для тебя это дело новое, с тебя и спрашивать нельзя. Хочешь пройти?

– Нет, благодарю. Нам лучше делами заняться до обеда, оформить все нужно.

– Пожалуй, пойдем в кабинет… Ганя, ты пойдешь?

– Нет, папенька, я распоряжусь обедом.

Они вдвоем вернулись в кабинет.

– Я полагаю, Тимофей Тимофеевич, нам у нотариуса нужно сделать документы, а то не вышло бы какого-нибудь недоразумения. Я, значит, сделаю у вашего нотариуса три документа. Во-первых, полную разводную жене. По ней вы получите отдельный паспорт для Агафьи Тимофеевны и подадите прошение в консисторию о разводе. Я напишу, что поступаю в монастырь. Во-вторых, доверенность на получение вклада: там, в банке, лежит семьдесят одна тысяча, ваших пятьдесят, а остальные я отдаю на своего ребенка. Это мое право. В-третьих, доверенность на ликвидацию моих дел и квартиры. Я, по всей вероятности, не вернусь, вы не откажите взять на себя труд, потому что все это моего ребенка.

И Куликов свесил голову на грудь, тяжело вздохнув. Старик был тронут.

«Я был прав, считая его честным человеком, – думал он, – все несчастье в том, что они не сошлись. Может быть, была тут вина и Гани. Но самозванство его? Не заблуждаются ли Степанов с Павловым? Вздор все это!»

– Не теряй, Ваня, надежды, – задумчиво произнес старик, – все зависит от тебя! Ты был бы счастлив с Ганей, если бы…

– Если бы не мое несчастье, что я не сумел понравиться вашей дочери; насильно мил не будешь. Что делать! Нет, я решил кончить в монастыре! От судьбы не уйдешь!