Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Николаевич Животов

В кабинет вошел курьер.

– Господин Степанов желает видеть ваше превосходительство.

Густерин сделал кислую гримасу.

– Проси.

Степанов порывисто вбежал в кабинет. Густерин сухо ему поклонился и неохотно пробормотал:

– Садитесь.

– Нельзя ли, ваше превосходительство, арестовать этого злодея, – начал он, с трудом переводя дух.

Густерин посмотрел на него удивленно.

– Знаете ли, господин Степанов, я хочу совсем остановить ваше заявление без последствий, я начинаю раскаиваться, что командировал в Орел чиновника. Вы, мне кажется, заблуждаетесь. Зять Петухова не может быть Макаркою-душегубом. Возможно ли, чтобы этот Макарка преобразился вдруг в купца, фабриканта, был принят в обществе. Это в романах только бывает, а не в действительности!

– Ваше превосходительство, умоляю вас, только не прекращайте дела! Посмотрим, что будет дальше. Жена Куликова рассказывает о каких-то стонах в подземелье его дома. Не можете ли вы обыск произвести?

– Как это вы легко на все смотрите? Мне скажут, что вы фальшивые кредитки делаете, и сейчас к вам с обыском идти? Этак мы все дома перероем! Надо же принимать в соображение не одни только слова, а факты!

– Господи, что же делать, что же делать?! – Степанов в отчаянии ломал руки.

– Я вас научу, – произнес Густерин. – Садитесь и напишите заявление о жестоком обращении Куликова с женою. Мы будем обязаны произвести дознание. Когда из Орла доставят Куликова, я вызову зятя Петухова для объяснений по вашей жалобе. Мои агенты будут его караулить. Если он не захочет явиться, доставят силой. Здесь я предъявлю ему ваше заявление и, как бы невзначай, случайно, устрою встречу обоих Куликовых. Признает тот его за арестанта, купившего паспорт, – зять Петухова будет арестован; не признает – извините, я ничего дальше предпринимать не буду.

– А я клянусь вам своею головою, он Макарка-душегуб или вообще какой-нибудь злодей, разбойник, каторжный!

XIV. Исчезновение Игнатия

Осиротело Горячее поле. Наступившая весна не застала здесь главных обитателей и коноводов.

Одни ему изменили, другие погибли в бою с правосудием… Затерялась тропинка к хижине Тумбы. Рябчик ушел уже в кандалах на Сахалин. Несколько бродяг попалось в обходах или задержано в окрестных кабаках, так что население Горячего поля поредело.

Больше всего с весны появилось на Горячем поле безместных. Так зовут здесь прислугу, потерявшую места: лакеи, дворники, кухарки, горничные, приказчики. Все это спившийся, спутавшийся люд, отвыкший от работы, труда и ищущий разврата, тунеядства. И сколько же их?! Не только тундры Горячего поля, но и наружная площадь, примыкающая к скотопригонному двору, переполнена этим сбродом столичного омута. Есть молодые и старые, новички и бывалые; есть художники своего дела, артисты по профессии, но попадаются и сбившиеся невольно с колеи, только что окунувшиеся в омут.

Едва солнышко садится, как со всех сторон тянутся к Горячему полю группы безместных. Женщины в больших байковых платках, мужчины в картузах, пиджаках, опорках. Многие держатся попарно, но большинство кучками в пять-десять человек. Все их имущество на себе и при себе. Ни у кого ни узелка, ни подушки. У некоторых нет даже белья на теле. На Горячее поле они перекочевывают, как на дачу, из зловонных трущоб городских лавр. Безместные считаются тысячами, и добрая половина их состоит в этом звании годами.

Все лужайки поля оживляются в восемь-девять часов вечера, когда безместные собираются «по трудам» с некоторой добычей. Кто поденно стирал, кто работал на барках, в огородах, а кто просто «стрелял» на паперти. У каждой группы есть полштоф или сороковка в кармане, есть колода засаленных карт. Они разваливаются на траве, под кустиками, и в девять-десять часов начинается оргия, иногда на всю ночь. Группы с восходом солнца тут же засыпают.

Особенно отличалась эту весну небольшая группа безместных, державшаяся особняком от остальных в густой траве за Скотопригонным двором. Здесь устроен был под большим тенистым кустом холщовый ковер, подобие стола и несколько подушек из сена. Все это роскошь, не доступная заурядным «дачникам» Горячего поля. И на самом деле, группа была незаурядная. У них игра шла на десятки и на сотни рублей, на столе появлялись бутылки мадеры, портвейна. Группа состояла из шести человек, и во главе их Игнатий Левенсон. Тот самый Игнатий, который служил у графа Самбери, когда убили несчастного камердинера. Он несколько опустился, физиономия припухла от пьянства, глаза окружены синими поволоками от бессонных ночей. С ним Катя – молоденькая, семнадцатилетняя горничная, недурненькая блондинка, служившая с Игнатием на одном дворе. Игнатий обольстил несчастную девушку и увел за собой, когда отошел от места; теперь она сделалась его постоянной спутницей и готовилась быть матерью. Компаньоны Игнатия: Мартын – старший дворник большого дома, уволенный за неисполнительность и поборы с жильцов, а другой – официант увеселительного заведения Андрей, с которого сняли «номер» за неумелый и чересчур дерзкий обсчет гостя. Оба они с девицами-подругами: первый – с кухаркой Дарьей, женщиной лет двадцати семи, а второй – с посетительницей увеселительного заведения Настюшей, ловко обиравшей, по уговору с ним, гостей. Настюша – недурненькая кокоточка; любовь к Андрею ее погубила и привела на Горячее поле; теперь, когда костюм потерял свежесть, карман опустел, из комнаты выселили, она волей-неволей сделалась спутницей Андрея.

– Наливай, – распоряжался Мартын, который теперь был богаче остальных и чувствовал некоторое превосходство над сотоварищами. Он хоть и не умел скопить капитальца, но деньжонки у него еще не перевелись, тогда как Игнатий совсем спустил свое наследство.

– Наливай, выпьем, надо спрыснуть наследника.

– Тю-тю, – протянул Игнатий, – было, да сплыло, вчера проиграл последнюю пятишку.

– Что ты? Плохо, брат, опять, значит, в камердинеры?

– Зачем баловать! Погуляем еще!

– Какое гулянье без денег.

– Будут и деньги, постой, дай срок!

– Опять наследство?

– А хоть и наследство?! У тебя не попрошу.

– У меня и просить нечего, сам без денег! Знаешь ведь – карман с дырой!

– А у кого из нас без дыры?

– У Мартына Андреевича, видишь, дом скоро покупает!

– Врите, – промычал старший дворник, злобно покосившись на «шестерку». Он не любил, когда шутили на его счет, и сам не умел шутить.

Компания выпивала и делалась разговорчивее. Настюша ухарски опрокинула рюмку и чмокнула:

– Эх, кабы не Андрюшка, жила бы я теперь большой барыней! Помнишь дядю Васю, старичка?

– Помнишь, помнишь, – передразнил Андрей, – нечего вспоминать, коли дура! Потому и не живем, что дура!

– Удивительные люди, – заметил Игнатий, – как сойдутся, так ругаться! И что это у вас за привычка? Посмотри, как мы с Катей дружно живем! И не горюем.

Настюша презрительно поглядела на бледную, похудевшую горничную и сказала:

– О чем вашей Кате горевать? Что она видела? Плиту