Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Николаевич Животов

– Довольна, папенька, – отвечала молодая, не глядя ни на кого.

– Первый визит к вам, папенька, – проговорил Куликов, – сейчас едем.

– Нет уж, ко мне последний, да не очень-то таскайтесь, отложите до завтра. Я вас буду с обедом ждать и сегодня же наши счета сведем.

– Полно, папенька, какие там счета, – скромно ответил Куликов.

Петухов поцеловал деток и поплелся домой.

Вечером Куликов получил обещанные пятьдесят тысяч чистоганом и сразу переменил тон с тестем, хотя остался в границах холодной вежливости. Жене он объявил, что она не смеет видеться с отцом иначе как в его присутствии и не должна никуда отлучаться из дому без его ведома и разрешения. Ганя пробовала было что-то возразить, но когда она встретила взгляд мужа, язык прилип к гортани, и она не кончила фразы. Этот самый взгляд всегда впоследствии производил на Ганю то же магическое действие и превращал ее в бессловную, безответную и покорную овечку. Ганя не могла объяснить себе силу этого взгляда. Был ли то страх, боязнь или как бы паралич воли и сознания? Как несчастный кролик, встретившись взглядом со змеей, покорно идет сам в пасть хищника, так и Ганя шла в когти своего палача.

При такой робкой покорности жены у Куликова не могло, казалось бы, встретиться ни малейшего повода к ссорам. В одну неделю Ганя превратилась в его рабу, не смевшую без своего повелителя даже мыслить и говорить, а не только что-нибудь делать. Малейшее желание или требование мужа было для нее законом, священным долгом.

Она отрешилась решительно от всего своего и жила, дышала только для повелителя-мужа.

Но Куликов очень скоро начал издеваться над молодой женой. Он начал ее бить и заставлял в это время смеяться. В кабинете у него висел толстый ременный кнут, и каждый раз, когда он приходил домой не в духе, он звал жену, приказывал ложиться и бил кнутом по обнаженному телу. Конвульсивные корчи мученицы и ее слабые стоны постепенно улучшали его расположение духа, и, насладившись, он вешал кнут на место. Когда обнаружилось, что Ганя собирается сделаться матерью, Куликов стал сдерживаться и относился к жене мягче, но это было не долго. Натура взяла свое.

Омерзительно описывать все пытки, которые придумывал для жены мучитель, но один вид Гани после семимесячного супружества красноречиво говорит, что она перенесла. И Куликов никого не стеснялся, даже не думал скрывать своего обращения с женой. Ему случалось бить Ганю об стену головой в присутствии многих гостей. Единственный человек, которого несколько побаивался Иван Степанович, был старик Петухов.

– Что это у нее за синяк под глазом? – спрашивал старик Куликова.

– Представьте, припадки какие-то делаются; вышла в кухню вчера и упала да об угол плиты хватилась. Хорошо еще глаз цел остался.

– Правда, Ганя?

– Правда, папенька, правда.

II. Болезнь Петухова

Старик Петухов не знал и не подозревал даже об участи своей дочери, но сердцем угадывал, что с ней происходит что-то недоброе.

Однажды, когда отец застал Ганю одну, у нее явилась мысль рассказать все отцу и умолять взять ее от мучителя, но после долгого колебания она не решилась. А вдруг отец не поверит? Вдруг он расскажет все Куликову и ограничится одним внушением зятю? Мороз проходил по коже при одной мысли, как она осталась бы после этого наедине с мужем! Нет, нет, это невозможно! Иван Степанович и на отца производит то же магическое действие, как и на нее! Разве отец не исполняет слепо все, что диктует ему Иван Степанович? Почтенного, уважаемого начетчика Павлова он не принимает. Своего старого, верного управляющего Степанова он уволил только потому, что хотел Куликов. Завод наполовину сократил свою деятельность по совету опять-таки Куликова, который всем служащим и рабочим сбавил жалованье, прибавил рабочие часы, установил разные штрафы, хотя у Петухова исстари никогда не было никаких штрафов. Даже сам старик Петухов изменился.

Так шли недели и месяцы. Петухов обедал по пятницам у зятя, а по воскресеньям молодые обедали у него. И странно! Обеды эти не проходили бесследно. Куликов гордился своими селянками, как ресторатор, и для дорогого тестюшки хотел особенно постараться! Селянки, и говорить нечего, были превосходны, но… странное какое-то влияние они имели на старика. Оставалась тяжесть в желудке, истома во всем теле и слабость на другой день. Слабость не проходила, а с каждым обедом, с каждою новою селянкою увеличивалась.

– Нет, – говорил Петухов, – чувствую я, что начинаю стариться! Видно, смерть стучится в окно! Пора! Что ж, дочь пристроил, никого не обидел, довольно! Одно вот только – неладно что-то с Ганей! Не скрывает ли она от меня что-нибудь?

Старику тяжело было идти к зятю, и он послал за дочерью прислугу.

Вместо Гани явился Куликов. Ганя в это время лежала избитая на полу.

– Жене нездоровится, папенька, соснуть прилегла, прикажете разбудить?

– Нет, нет, что ты! Не надо! Я так только, хотел повидаться с ней. Плохо мне что-то. Помирать собрался. И знаешь, Ваня, чувствую, что твои селянки не впрок мне идут. Каждый раз после обеда я ощущаю тяжесть, боль и потом слабость!

– Как хотите, папенька, воля ваша, только это пустое. А против слабости вам бы хинные лепешечки принимать, оно очень пользительно! Хотите, я вам принесу? У меня дома есть.

Старик принял несколько лепешек и почувствовал себя так же, как и после селянок зятя.

– Нет, уж видно, когда смерть приходит, никакие лепешки не помогут.

Лечение Петухова лепешками Куликова началось в феврале, а к апрелю старик так ослабел, что с трудом передвигался, и наконец весной слег в постель. Болезнь его была какая-то загадочная, непонятная. Он чувствовал себя довольно бодрым и здоровым, но после каждого приема лепешек начинались рези в желудке, временами боли в голове и учащенное сердцебиение. Удары сердца он явственно слышал, когда лежал на подушке.

– Надо бросить лечение, – твердо решил Петухов и, не говоря ничего зятю, стал прятать лепешки. Через неделю ему стало гораздо лучше. Он начал вставать. Пробовал даже выходить погулять на солнечной стороне. Куликов находился почти безотлучно при нем, но дочь он видел редко. То она хворала и лежала, то доктора запрещали ей выходить, опасаясь преждевременных родов. Когда Тимофею Тимофеевичу стало лучше и он выразил намерение посетить дочь, Куликов обещал сегодня же прийти с женой. И действительно, вечером он привел Ганю.

Несмотря на то что в комнате был полумрак, старик, увидев дочь, вскрикнул в ужасе и, бросившись в ее объятия, зарыдал.

– Господи помилуй! – шептал он. – Да ты