Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Николаевич Животов

– Стойте, стойте, остановитесь! – кричали они.

Вот они прискакали к церковной паперти:

– Важные, важные сведения! Стойте!

– Что такое?

– Где Куликов, где Ганя?

– Молодые? Они уж уехали.

– Поздно, – прохрипел Николай Гаврилович, – поздно, опоздали!

И он повалился на паперти.

Часть вторая

I. В доме Куликова

Наступила весна 18… года. Дружная, теплая, хотя и поздняя весна. За заставой весна, как и осень, гораздо ощутимее, чем в городе! Там нет дворников, искусственно создающих чистоту во время распутицы и влагу во время засухи и пыли, зато там гораздо больше «природы», растительности и широкой дали. На проспектах заставы постоянно можно видеть десятки благородных животных, выпущенных погулять, и никого это не стесняет, никому не режет глаз. Целые стада кур составляют даже необходимую принадлежность заставных обитателей… Зловоние соседних свалок перемешивается с ароматом свежей зелени и составляет тот привычный букет, с которым целыми поколениями сроднились и свыклись заставные жители… Тут же из мутной жижи Лиговки и Обводного канала, где пьют животные, полощут белье хозяйки, выделяют отбросы барки, заводы, фабрики, берут воду для питья (за отсутствием водопровода), и никто никогда не жалуется, что вода с душком, с примесью иногда целых мочал или рогож…

– Перекрестясь пить – все во благо, – говорит заставный рабочий или бродяжка, с аппетитом наполняя желудок вонючей мутью.

Истекшая зима принесла много перемен в жизни нашей заставы. Хорошенький домик-особняк супругов Коркиных стоит заколоченным. Его садик зарос травой, а ставни и двери почернели. Четыре лавки купца Коркина, славившиеся добросовестностью во всем околотке, уничтожены, и вместо них открылись новые, других владельцев, далеко не похожих на Коркина по добродушию и простоте. Самое имя Коркина успело уже отойти в область предания, хотя не прошло и года после трагической ликвидации почтенной фирмы.

Прогремевший «Красный кабачок», перешедший к новому владельцу, существовал менее месяца. С изгнанием бродяжек торговля сделалась настолько убыточна, что новый хозяин вынужден был перевести кабачок в город, а квартиру переделать под жилье рабочих. Смежный домик, арендованный Куликовым, имеет какой-то печальный, унылый вид. Около ворот дома стоит и караулит двух боровов пожилая, сухая, как щепка, с лимонного цвета лицом и ввалившимися глазами женщина. Под левым глазом багровый синяк, на лбу струится кровь, она смеется.

– Чего ты, голубушка, смеешься? – спрашивает прохожий.

– Муж приказал смеяться.

– А чего у тебя кровь течет по лбу?

– Муж побил. Его хозяйская воля.

Кто бы узнал в этой пожилой, несчастной женщине, одетой чуть ли не в рубище, красавицу Ганю, дочь богатого фабриканта, вышедшую семь месяцев тому назад за Ивана Степановича Куликова?! Можно ли поверить, что в семь месяцев человек в состоянии так перемениться? А между тем это действительно была Ганя – беременная, избитая, измученная, исстрадавшаяся, полуголодная, полунагая. Она широко улыбалась и поминутно вздрагивала от боли.

Насупротив, на противоположной стороне проспекта, завод Петухова тоже имел какой-то унылый запущенный вид. Работы почти прекращены, хозяин, говорят, смертельно болен.

Даже бродяжек на Горячем поле меньше. Только соловьиные трели Машки раздаются по-прежнему на поле и собирают поредевшую толпу ее поклонников. Машка одна нисколько не переменилась: все такая же веселая, беззаботная и довольная.

– Машка, видно, тебе больно уж хорошо живется, – дразнят ее товарищи.

– Хорошо! Хорошо, потому что мне плакать не о чем! Терять нечего! Я вся тут! Ни кола ни двора, ни родных, ни друзей – ничего! Я никому не нужна, и мне никто не нужен! Голодать случается, так мне не привыкать! Помирать придется – и то не беда! Хуже на том свете не будет, а может, и лучше!

И заливалась Машка соловьем.

Но вернемся к Гане. В день ее свадьбы был заказан лукуллов свадебный пир в зале Виноградова; но пир этот не мог состояться, потому что с молодой после венца сделался припадок и ее увезли домой. Старик Петухов выразил желание доставить дочь к себе в дом, но Иван Степанович очень мягко и вежливо заметил, что Ганя его жена и ей место в их квартире. Старик не спорил, но в первый раз почувствовал как бы протест со стороны зятя, и это его покоробило. Ганя была отвезена самим Куликовым к себе. Квартиру он отделал действительно уютно и удобно. Гостиная в восточном вкусе, вся с иголочки, столовая, кабинет хозяина и спальня с большой двухспальной кроватью. Для Гани не было не только отдельного уголка, но даже отдельной постели или стола. Куликов умышленно лишал в доме ее лица, делал собственной своей принадлежностью и лишал возможности как уединяться, так и сознавать свое собственное «я». Но Ганя, выросшая без матери, имевшая с раннего детства свою отдельную комнату, должна была тяготиться больше всего этим обезличенным положением. Теперь, когда ее привезли бесчувственную, больную из церкви, Иван Степанович отвел ее в спальню и перешел сам в кабинет, но это только потому, что в квартире собрались доктора, родственники и близкие знакомые.

– Не веселая же свадьба, – говорил сокрушенно старик, не успевший снять даже мундира и не отходивший от постели больной дочери.

– Папенька, вы пошли бы отдохнуть, – уговаривал Куликов, – я присмотрю за Ганюшей, неужели вы беспокоитесь?

– Нет, разумеется, нет, но все-таки сердце покойнее, когда на глазах. Я никогда не расставался с дочерью, и вдруг…

– Доктор говорит, что это простой обморок, в церкви было душно. Скоро пройдет.

Вслед за Петуховым уехали и другие. Молодые остались одни. Куликов подошел к постели больной, взял ее за руку и сильным движением стащил на пол.

– Ты, милая женушка, оставь эти шутки! Мы с тобой не баре какие-нибудь, и нам не к лицу эти самые обмороки! Слышишь? – рявкнул он громовым голосом.

Ганя, стоявшая прислонившись к постели, раскрыла широко глаза и выпрямилась.

– Вот так! Теперь снимай свои уборы и переоденься. Слышишь! Чтобы у меня этих штук не выкидывать! У меня лечение простое и самое действенное.

Он поднес к лицу Гани мощный красный кулак.

– Живо приводись в порядок! Маланья поставила самовар, распорядись закусить, мы ведь, благодаря твоей дури, остались без обеда. Ну, шевелись!

Ганя очнулась и машинально стала исполнять приказания мужа. Она была точно в состоянии гипноза. Куликов с усмешкой смотрел на ее быстрые движения.

– Так! Вот это я понимаю! В нашем, матушка, положении нюни нельзя распускать! Ты у меня белоручкой сидеть не станешь! Мне жену нужно, а не миндальную барышню!

Старик Петухов зашел на следующий день утром и нашел Ганю совершенно здоровой. Она собиралась ехать с мужем делать визиты и чувствовала себя хорошо. От вчерашнего припадка не осталось и следа.

– Ай да зятек! Да