Искатель, 2005 №6 - Боб Грей

— Я повторяю, — рявкнул один из них, действительно, видимо, повторяя, — всем оставаться на местах!

Признаться, ты не понял, где тебе оставаться: по-прежнему лежать в проходе или сесть на свое растоптанное место.

Запоздало сообразив, что следует встать, ты начал неэффективно сучить ногами, но подняться не мог. Оказалось — лежишь в луже. У тебя все сжалось и скомкалось до глубочайших душевных морщин. Пронзила мерзкая догадка — ты с перепугу… ну, это самое, как в детстве, «рыбы наловил». Отголоски дошкольного энуреза.

Однако, уже слегка расторможенный, сообразил — лежишь в луже подсолнечного масла. И по-ребячьи искренне обрадовался, что не испугался до крайней степени и не напустил в штаны.

С небритым, военизировано выпяченным подбородком и перегарным духом человек в милицейской форме склонился над тобой. До последнего времени ты был законопослушным гражданином и, будучи лежачим, тем более оставался таковым. И питал к носителям власти некоторое, оставшееся с юдээмовского детства, уважение. Вперемешку с другими позитивными чувствами.

— Встать! — Нельзя сказать, чтобы то был окрик, но просьбой сие назвать было трудно.

— А я что делаю? — удивился ты, как бывший юный друг милиции.

Страж порядка молча наступил тебе на пальцы ботинком. Он, ботинок, был нелепым. Желто-коричневый, с белой подошвой под сизыми милицейскими брюками. А белая подошва — очень мягкая, потому терпимая твоими пальцами. Признаться, ты несколько удивился поведению человека в форме, оставаясь тем временем в полулежачем положении.

— А как я встану?

Наступательный милицейский синдром до конца почему-то не проявился: страж порядка убрал свой нелепый башмак с твоей руки. Он двинулся дальше по проходу, переступив через тебя. Ты почему-то от природы не любил, когда на тебя наступают и переступают через тебя. Но нелюбовь эту сей раз не мог выразить в какой-либо форме. Себе дороже.

Потоптанная рука саднила. Тошнотворное подсолнечное масло не впитывалось в пересыщенную им же одежду. Ты медленнее обычного соображал: что происходит? Затем с облегчением уяснил, что… всего до конца понимать не надо, и глубокомыслие чревато. Скоро все это закончилось — так ты понимал.

Такая законченность выглядела следующим образом: милиционеры выцепили с заднего сиденья какого-то Ахмеда, самого настоящего из мужчин. Об этом он темпераментно стучал себя в грудь. Но люди в форме стучать ему долго не дали — выволокли из автобуса.

Некрасиво, конечно, но ты облегченно вздохнул: не тебя. Да и за что было тебя?! Ты ж законопослушный. А за какие дела этого, с аэродинамическим профилем? — подумалось тебе. Впрочем, какая разница…

Страж порядка в мягких наступательных ботинках, еще раз пройдясь начальственно по автобусу, уже был у входа, как толстуха с засвеченным давеча срамом завопила:

— Кольцо мое! Кто украл?! — И, готовясь зарыдать: — Обручальное!

Ты, нехороший, удивленно и некстати подумал: кто на ней, на такой, еще женился, кто с ней обручался?

— Это он, он! — тыкала облупленным маникюром тебе почти в переносицу полнотелая деваха.

Ты опешил, потеряв окончательно еще не совсем обретенный после сотрясения дар речи. Твой наступатель с перегоревшими губами был уже подле. А жирная плаксивая чудобина собственноручно шарила по твоим карманам.

Твои попутчики разинули слюнявые рты: интересно же — поймали вора на месте преступления!

Вот за что ты не любишь детективы читать: мусолят, мусолят сюжет, мучают воображение читателя, а в итоге все оказывается неожиданно просто. Нечестно как-то выходит по отношению к тебе, читателю. И неестественно, не по правде. Считаешь себя надутым.

И сейчас ты понимал: это тот же паршивый детектив — тебя неправдоподобно хотят наказать. Однако твое невредимое высокое сознание не хотело снисходить до банальностей махрового сюжета. Ты просто был уверен: или кольца не существует в природе и его не станут искать стражи порядка, или его найдут невероятно быстро. Ты так стоял и думал — запятнанный подсолнечным маслом и брезгливо обшариваемый милицейскими и прочими руками. Страж нехотя, но со знанием дела изучал все подробности складок твоей одежды и карманов. Кольца, понятно, не обнаруживал.

Тебе вдруг показалось, что так же брезгливо и профессионально будут ощупываться слизистые изгибы и закоулки твоего пищеварительного тракта, если кому взбредет в голову, что ты кольцо проглотил. Полупустой желудок отреагировал на мыслимый пока раздражитель громко и неприлично. Запредельная мысль, подстегнутая таким образом, чуть было не усугубила бесчинный обыск. Ты, как всегда (а сегодня — более того) потусторонне, то бишь со стороны, взглянул на ситуацию и увидел… слюнявого старикана. Он давеча тягуче и солоно отплевывался на тебя, лежащего в проходе. Узловатым бамбуковым пальцем и искаженным в красных орбитах взглядом он показывал на рваное сиденье.

«Клоун какой-то недоделанный…» — подумал ты о нем несправедливо. Мент в мягких ботинках, являя служебную смекалку, уже допрашивал старика:

— Че, дед, рожу корчишь?

— Дык, гражданин начальник, кольцо-то в сиденье. Да…

— Че несешь, плюгавый? — брезгливо сморщился «начальник».

Тут вмешался в их диалог рослый, с положительной внешностью и беспорядочными звездочками на погонах действительный начальник. Ты как-то сразу поверил в успех операции. Положительный, со звездочками, еще раз внимательно выслушав бдительного старичка, авторитетно и собственноручно занялся изучением сиденья.

Неправдоподобно быстро (тебе аж обидно стало за куцо оборванный детективный сюжет) искатель длин-ними музыкальными пальцами извлек из каучуковой утробы кольцо. Оно, обручальное, широкое и старомодное, из застойных времен, тускнело на узкой розовой ладони доморощенного Шерлока Холмса.

Толстуха как бы и не удивилась и не обрадовалась находке, а лишь потянулась за обручальным драгметаллом. Однако правильный милиционер упредил ее хватательный позыв и оставил кольцо у себя.

— Это вещдок, — пояснил он.

Хотя что, собственно, там было вещественно доказывать. Хозяйка обнаруженного кольца, естественно, не согласилась с таким неожиданным для нее поворотом. Она рьяно начала отстаивать свою обручальную собственность. Шустро выскочила за стражем порядка из автобуса и энергично зажестикулировала.

Тем временем из милицейского «уазика» доносился утробный грохот. Это не соглашался со своей несвободой выцепленный из автобуса Ахмед. Его мятежный профиль мутно маячил в дверном окошке машины.

Тебя, затоптанного, запятнанного и одурманенного дорожной пылью и жарой, необъяснимо заинтересовала судьба зарешеченного окошка. Во-первых, сколько искаженных портретов вынужденных пассажиров отражало мутное стекло?! Во-вторых, почему до сих пор никто из буйных седоков не умудрился разбить его?!

Эти два неактуальных для тебя вопроса могли бы замучить до невменяемости. Но неуправляемые и неподотчетные мысли вернули тебя к собственной персоне. Интерес к неодушевленным предметам, к их неразбитым и замутненным состояниям мог бы любому показаться подозрительным. Но ты не отважился поделиться с кем-то своими нетрадиционными мыслями. Впрочем, само твое существование,