Порочный. Скандальный роман - Айрин Лакс

Спрашивает, как я…

Сердце плавится от его голоса, полного заботы и тревоги обо мне.

Но в то же время меня колет болезненно, куда-то под самые ребра. Ведь он на несколько дней пропал. Не позвонил и не написал ни разу. Я не знаю, на самом ли деле больна Амира или просто она притворяется, как хвасталась не раз, что знает, как получить у папочки желаемое. Наказывает его таким образом за то, что он хотел отправить ее в аул и говорил жестко?

Ах, какая я сучка, и мысли не могу допустить, что его дочери было на самом деле плохо. И думаю о вынужденной разлуке с ядом, виня ее… Так страшно становится. Стоп, Рори. Остановись. Ревновать его к семье, к дочери — последнее дело. Никакой ревности. Никаких привязанностей. Буду думать о нем лишь тогда, когда он на горизонте появится, и все. Ни звонить, ни писать сама не стану. Напишет, может быть, отвечу, но не сразу. Позвонит, так уж и быть, приму вызов, если не буду занята, конечно… А занятия можно разные придумать. К слову, если мои руки будут чем-то заняты, это весомый повод не отвечать, правда же?

Дверь открывается. Я зажмуриваюсь покрепче, благо, лежу спиной к двери и нет необходимости смотреть ему в лицо.

А то, что это Рахман, узнаю сразу же. По звуку шагов.

Увидит, что я сплю, и свалит. Не хочу, не могу, не готова с ним говорить. Слишком обижена его пренебрежением. Глаза выцарапать хочется и всю бороду по волосинке, козлу старому, выдернуть!

Однако он обходит кровать и садится. Садится вполоборота ко мне, его густой, ощутимый взгляд проходится по мне, по моему телу, застывает на лице.

Даже кончик носа чесаться начинает от того, как он на меня смотрит, но я терплю.

Изо всех сил терплю.

— Говорить не хочешь, — вздыхает. — Заслужил, признаю. Виноват. В семейные дрязги с головой погрузился, чувствовал себя виноватым, что, пока был с тобой, за дочкой не углядел, и она траванулась.

Чем же?

Хочется спросить ехидно!

Но прикусываю язычок и ничем не выдаю своих вопросов, хочу погасить пламя в груди, но оно не унимается, обжигает. Меня жжет несправедливостью и жаждой, и капризами, ранее мне несвойственными: я хочу этого мужчину, с ним быть хочу. Каждый день хочу его видеть, слышать, трогать и целовать. Знать, что он от меня загорается… Не хочу делить ни с кем…

Это ужасно.

Я не могла так сильно влюбиться! Не могла… Но получается, что влюбилась — глубоко и болезненно. В того, кто ко мне как… к игрушке второстепенной. Когда время позволяет, когда другими важными делами не занят, можно и со мной время провести. Я на самом последнем месте в бесконечно длинном списке его дел и занятий… А я не люблю быть последней, я побеждать люблю.

Люблю быть первой. Несмотря ни что.

Гложет, гложет этой несправедливостью!

— Я должен был поступить иначе. Скучал безумно, хотел увидеть.

На этих словах я не выдерживаю.

— Пиздец, скучал. Не написал. Не позвонил ни разу. Запретил звонить!

Глава 32

Аврора

Глаза Рахмана вспыхивают:

— Так и знал, что не спишь, красивая, — тянется к моему лицу, погладив по скуле нежно-нежно.

И в ответ этому касанию из глаз выкатываются слезинки.

Бесит!

Бесит, что все так и будет, ничего не изменится.

— Я не должен был отвечать так резко, прости. Просто сидел рядом с дочкой, и она в мой телефон палила. Я как пацан в тот момент себя почувствовал, лет на двадцать пять моложе… Ответил резко, прости. Знаю, должен был хотя бы написать, но совесть гиеной заела.

— Совесть перед дочкой, я так полагаю? Ты считал виноватым себя, но наказываешь меня!

— Не наказываю! — он как будто удивлен, что все может выглядеть так. — Тебя не наказывал, только себя. Себе запретил!

С другой стороны. Не с его точки зрения. Но ведь так и есть, он свою вину на меня молчаливо переложил и заставил изнывать, чувствовать себя ненужной и неважной для него.

— А обо мне ты подумал?! Мне не плевать! Не плевать, но ты, наверное, считаешь, что так, да? — усмехаюсь. — Или как… Ты денег на карту кинул и все ок? Я счастлива?! Так ты обо мне думаешь?! — голос накаляется.

Я почти кричу! Кричала, если бы хватило сил. Мне плохо. Больно. Стыдно даже, что все так… Выходит, вот как он обо мне, да? И мне стыдно… Что уйти неспособна!

— Нет, постой! Постой… — крепко стискивает меня за плечи. — Глупая, прекрати. Не думаю я о тебе, как о продажной. Совсем не думаю! Ты чего?

В его глазах даже мелькает испуг, но гораздо больше вины и раскаяния. Он начинает меня целовать осторожно, шепчет извинения, признания, но моему отравленному обидой сердцу мало.

Всего мало.

Он был мне так нужен, и рядом был не он…

— Ты должен был наказать себя, но ты наказал меня. Очень больно сделал. На все забил. На все свои обещания передо мной забил! — кидаю с обидой и тараторю дальше, чтобы не перебивал. — Не переживай. Не подставлю тебя перед доченькой, ага, — кривлю губы. — Больше не позвоню и не напишу.

— Это перегиб, Рори.

— Это реальность! — шиплю, отбив его руку. — Хочешь держать меня в секретике, так держи! И не требуй, не требуй ничего сверх меры, ясно?! И друзей моих бить не смей, ты… Слепой бы увидел, что мне хреново, что у парня в руках были пакеты со льдом, а не то… Не то, что ты подумал! Ты снова подумал, что я блять конченная, а ты… святоша. У тебя и дочурка святая, да?

— Так… — резко пресекает. — Довольно. Тему с дочкой не поднимай.

Мне становится смешно от его лицемерия: он искренне считает, что я, дрянь такая, его дочку испорчу, а она сама давно уже испорченная…

Смешно и горько.

Его раздирало на куски противоречие: он и со мной хотел быть страстно, и для своей дочери идеальным отцом желал остаться.

Я очень четко это увидела и поняла. До самой глубины души кое-что поняла. Поняла, что наши отношения обречены, что я проиграла задолго до того, как вступила в неравный бой за сердце этого мужчины.

Позднее он заставил меня поверить, будто я ошибалась, заставил летать, парить, купаться в любви…

— Хорошо. Я свое место поняла. Рот на замок, и все, — губы кривятся.

Не хочу реветь.

Подбородок глупо трясется.

Нет, все-таки разревусь! Потому что все