Озеро призраков - Рональд Малфи

доводилось когда-либо слышать. Привидения, говорил он, живут в лесах и реках этой местности, как и во многих старых домах, тавернах и гостиницах. Он рассказал нам про Элликот-сити, старый мельничий город в округе Хауард. Про семь его плавных черных холмов и почерневшую от пожара лечебницу – давно закрытую, стоявшую на лесистой вершине над железной дорогой. Поведал нам о вендиго[19], и мы прислушивались, стараясь уловить дыхание в ветре. Отец рассказал нам о маленьком мальчике, которого придумала одна девчонка, прямо как в сказке. Он жил где-то в северной части леса и ел мелких животных, а иногда и младенцев.

Кайлу всегда становилось страшно, а Адаму – скучно, но я готов был слушать эти истории, конечно вымышленные, пока солнце не поднимется над рекой. Потом мы отправлялись в постель, и я пугал младшего братишку историями собственного сочинения, пока в дверной проем не заглядывала голова отца, веля нам спать.

Это хорошие воспоминания. Если бы такое было возможно, я заламинировал бы их и хранил в свинцовом сейфе в темном уголке головы, защищая от всего мира. Думаю, они останутся со мной навсегда, но ужас, случившийся тем летом, затмил все остальное, разъел их красоту, опалил их края, как огонь – фотографии.

Даже теперь, двадцать лет спустя, я не могу вспомнить, как это началось и кто обнаружил двойной причал – Адам или кто-то из его длинноволосой прыщавой свиты? А может, они услышали о нем в школе? В любом случае двойной причал наконец нашли, и радость была такой, словно мы выкопали клад.

Как я уже говорил, причал был двойным: один рыбацкий пирс поверх другого образовывал навес из рассохшихся, поросших мхом досок. На верхнем пирсе стояли рычаг и лебедка. Позже один из друзей Адама, отец которого был лодочником, объяснил нам, что с двойного причала вытаскивают из воды речные суда после подготовки к зиме, чтобы лед не разрезал стекловолоконный корпус. Пацан говорил правду, но предназначение причала никого не волновало. Нас интересовала только одна его особенность, которой мы собирались воспользоваться: с этой высокой платформы можно было прыгать в ночное небо и слепо лететь во тьму, не зная, где верх, где низ, не веря, что под тобой вода, – до тех пор, пока пулей не пробьешь ее поверхность. Восторг.

Мы не знали, кто владел причалом. После смерти Кайла хозяин строения, седой старый рыбак в болотных сапогах и комбинезоне, с вечным прищуром, подошел к отцу на улице; я смотрел на них из окна гостиной. Наверное, он хотел выразить соболезнования и (как я считаю теперь) узнать, будут ли мои предки с ним судиться. Никакого разбирательства не было.

До этого мы встречались с хозяином причала лишь раз – ночью, когда мы с Адамом и его друзьями расшумелись достаточно сильно, чтобы выманить старого ворона (вероятно, хмельного и дремавшего на своем диване) из гнезда. Он вылетел из дома с метлой, при ближайшем рассмотрении оказавшейся винтовкой. Несколько друзей Адама рванули через кусты по берегу, один пацан переплыл реку и вылез на другом берегу (немалый подвиг), а мы с Адамом спрятались в воде под причалом и затаили дыхание.

Я помню, как у нас над головами стучали по доскам резиновые сапоги, а старик надрывался:

– Пацаны, чьи бы вы ни были, вернетесь – пристрелю!

Наши головы подпрыгивали на волнах, как у тюленей, а мы давились от смеха.

Через секунду прямо у нас над головами прогремел выстрел. Затем старик вернулся к себе – без сомнения, уселся под ивами с метлой, которая не была метлой, на плече.

После этого никто из друзей Адама не хотел рисковать жизнью или конечностями ради трех секунд восторга от прыжка с двойного причала.

– Они трусы, – сказал мне Адам, когда я спросил его, почему мы уже целую неделю сидим дома. – Цыплята. А ты все еще хочешь пойти?

Я был так же напуган, как и его приятели, но не желал, чтобы брат считал меня цыпленком и трусом. И сказал, что хочу на причал. Конечно. Несомненно!

– И я, – ответил Кайл, подглядывая за нами из коридора.

Мы были в комнате Адама, и оба оглянулись на младшего братишку.

– Уйди, – сказал ему Адам.

– Я тоже хочу гулять ночью.

– Тебе нельзя, – сказал Адам. – Ты слишком маленький.

– Тогда я про вас расскажу! – Это был его туз в рукаве, и чего-то подобного мы ожидали. – Расскажу папе.

– Нет, – ответил Адам. – Ты этого не сделаешь. Или мы не возьмем тебя купаться после ланча.

– Трэвис…

– Он прав, – сказал я. – Если расскажешь, мы больше не возьмем тебя купаться. И я не дам тебе спать с ночником, если испугаешься.

– Тебе уже десять стукнуло, – сказал ему Адам голосом отца. – Ночник больше не нужен.

– Я его почти не включаю, – возразил Кайл.

– Если наябедничаешь, то можешь о нем забыть, – пообещал я.

На том разговор и закончился. Ночью, когда родители уснули, Адам пришел к нам в комнату и разбудил меня. Я сел в кровати и бесшумно оделся, пока Кайл – у другой стены – ворочался в кровати, чтобы показать, что проснулся. Я велел ему спать дальше, и он тихонько заскулил, как наказанный щенок.

В плавках и кроссовках я выскользнул из комнаты и последовал за Адамом по коридору в гостиную. Мы вышли через черный ход – он был дальше всего от родительской спальни, и мама с папой ничего бы не услышали. Прежде чем шагнуть за Адамом в ночь, я оглянулся и увидел Кайла, стоявшего в дальнем конце коридора: белого и смутного в темноте, смотревшего на меня, точно призрак.

Так продолжалось почти все лето, пока Адам не слег с ветрянкой. Болезнь была просто ужасной, и он провалялся в кровати две недели, истощенный и жалкий – не кожа, а сплошные красные пятна на фоне белых простыней.

Мы с Кайлом переболели ветрянкой в глубоком детстве. Несмотря на то что мама говорила, что мы – вечно расцарапывавшие болячки – его заразили, это было не так. Никто не боялся, что болезнь перейдет на нас. Я помню, как мы с Кайлом в полдень перекусывали поджаренными сырными сэндвичами, сидя в изножье Адама, и вместе с ним смотрели маленький телевизор, который отец поставил на его шкаф. Это воспоминание, простое и приземленное, но такое яркое – одно из немногих, оставшихся со мной во взрослой жизни.

Конечно, мы перестали ходить к реке и двойному причалу по ночам, но лето близилось к концу, и мне не хватало восторга от прыжка с этих досок, от полета в ночи (вслепую – будто летучая мышь), прерываемого только ледяным,