Метод исключения - Дональд Уэстлейк

что К. Б. А. останавливается у багажника и открывает его, а я в это время выхожу из «Вояджера», держа люгер у правого бедра, и иду между машинами, пока не оказываюсь с ним в одном ряду. К. Б. А. всего в трех автомобилях слева от меня.

Он уже впихнул мешок с торфом и теперь размещает вокруг остальные покупки. Он наклонился вперед, голова частично скрыта под крышкой багажника, и перекладывает пакеты с места на место.

Я останавливаюсь позади него. Спрашиваю:

– Вы мистер Кейн Аш?

Он поворачивается с вопросительной улыбкой.

– Да?

– Я так и знал, – говорю я. Вынимаю люгер из-под правой полы плаща – тот сбивается вокруг запястья – и стреляю.

Пуля попадает не в глаз, а в правую щеку и разрывает ее. Плащ потянул мою руку вниз, всего чуть-чуть. Глаза К. Б. А. широко раскрыты; он падает навзничь и, наполовину оставшись в багажнике, обвисает на заднем бампере.

Это никуда не годится. Это грязно, кроваво, ужасно. И он жив. Я наклоняюсь ближе, приставляю дуло люгера к вытаращенному, испуганному правому глазу и стреляю снова. Голова К. Б. А. дергается, и теперь он, раскинувшись, лежит почти на спине, с широко раскрытым ртом и одним широко распахнутым глазом.

Я не спеша возвращаюсь к «Вояджеру». Сажусь, кладу люгер на колени и прикрываю полой плаща. Завожу машину, включаю заднюю передачу, покидаю парковку и уезжаю.

До самого дома движения на дороге почти нет.

21

Что ж, все было не так уж плохо.

И я хорошо выспался. Без сновидений – по крайней мере, ничего не помню, меня ничто не беспокоит, – и встал сегодня утром посвежевшим. Впервые за долгое время чувствую позитивный настрой.

Думаю, дело не только в том, что с Ашем все вышло проще и чище, чем с двумя предыдущими, – почти так же четко, как с первым. Думаю, сыграло роль и осознание того, что я наконец преодолел половину списка. А ведь нужно было отработать шесть резюме! Да, еще предстоит разобраться с Аптоном «Ральфом» Фэллоном, но на этом все и закончится, навсегда и навеки.

(Я буду знать заранее, как справляться с ситуацией, если что-то подобное снова возникнет на горизонте.)

Но теперь я отработал четверых, так что осталось всего трое, и это значительно поднимает настроение. Как будто прошел половину трассы в изматывающей гонке.

Кроме того, кажется, между мной и Марджори намечается оттепель. Ничего значительного, правда, никаких разговоров на эту тему, просто изменилась атмосфера в доме. Мы иногда общаемся о всяких пустяках. Не совсем как прежде, но близко к тому.

Эта перемена, возможно, произошла потому, что Марджори наконец рассказала правду, или хотя бы часть ее, и ей больше не нужно хранить тягостную тайну. (Если бы только для меня все могло быть так же просто.) А также, вероятно, потому, что я согласился пойти к психологу и первая сессия уже состоялась, сколь бы мало ни было достигнуто, и потому, что, похоже, консультации продолжатся.

И, пожалуй, самая веская причина в том, что перемена произошла во мне самом. Может статься, когда я был полон решимости убить того парня, любовника, – и даже не раздумывал над этим, а просто принимал этот факт как нечто неизбежное и неотвратимое… может, в то время я был собран и c подозрением относился к Марджори, следил за ней, вынюхивал, выискивал след добычи. А теперь, когда я себя раскусил и остановил, когда осознал, насколько ужасной была эта идея, и полностью от нее отказался, – может, Марджори чувствует во мне эту легкость и тоже успокаивается.

Длительная безработица – она калечит всех. Не только самого выброшенного за борт сотрудника, но и окружающих. Возможно, с моей стороны это некий снобизм – думать, что средний класс страдает больше, чем другие, потому что я сам принадлежу к среднему классу (и пытаюсь в нем остаться). Но я действительно считаю, что нам больнее, чем остальным. Люди на вершине и у подножия иерархии, богатые и бедные, привыкли к мысли, что жизнь – это постоянные горки: то у тебя все хорошо, то все плохо. Но средний класс приучен к неизменному положению вещей на протяжении жизни. Мы отказываемся от вершин, а взамен нам положена защита от падений. Мы отдаем свою лояльность компании, а она обеспечивает нам благополучие. И теперь этот договор нарушен, и мы чувствуем себя преданными.

Мы, в середине, должны были жить в безопасности, но что-то пошло не так. Когда бедняк теряет свою паршивенькую работенку, в которой у него все равно не было будущего, и вынужден снова жить на пособие, это воспринимается как нечто ожидаемое. Когда миллионер спускает состояние на новое провальное предприятие и внезапно становится банкротом – что ж, он всегда знал, что такая возможность существует. Но когда мы начинаем потихоньку терять доход – и это длится месяц за месяцем и год за годом, – и, похоже, уже никогда не вернемся к тому уровню обеспеченности, защищенности и самоуважения, которым наслаждались прежде, это выбивает из колеи. Выбивает нас из колеи.

И происходит вот что: поскольку мы – семейные люди, это рушит и наши семьи тоже. Дети становятся неуправляемыми (слава Богу, у нас с Марджори нет такой проблемы). Браки распадаются.

Хочу я, чтобы мой брак распался? Нет. Значит, я должен понимать: то, что происходит с нами сейчас, возможно лишь потому, что я так долго сижу неустроенным. Если бы я все еще трудился в «Халсион Миллс», у Марджори не было бы романа на стороне. Она не вкалывала бы на двух дурацких работах. Я не убивал бы людей.

Я не включал радио в «Вояджере», когда после обеда отвозил Марджори в кинотеатр на дневную смену кассиром. Мы разговаривали, и у нас случился настоящий диалог. Это было приятно. Мы обсуждали, не хотим ли посмотреть фильм, который сейчас идет в «Нью-Вэрайети», и она сказала, что постарается сегодня днем понять, стоит ли идти. И мы порассуждали об ужине – что будем есть, купить ли мне продукты, после того как я ее высажу, или нам лучше сходить в магазин позже, когда я заеду за ней. Мы не затрагивали ничего важного – деньги, работу, детей, брак, консультации, – но было достаточно и того, что мы просто поговорили.

А теперь я вернулся домой, сижу в кабинете и планирую следующий шаг. Осталось всего два резюме. Вот это поразительно. Какое облегчение.

Три недели назад я даже не был уверен, что смогу это сделать. Я боялся, что не справлюсь. Три недели назад.