Искатель, 2007 №5 - Виктор Ларин

После воспоминаний о несчастной деревне Гадюкино, где опять идут дожди, общее напряжение спало. Даже Потемкин улыбнулся и заявил, что сегодня ночью лично возьмет гада Пугина. Но как-то так получилось, что в поисках короны первую скрипку играл не полковник, а майор Муромцев… Он настоятельно посоветовал провести арест чиновника не дома, а на работе. И не сегодня, а завтра в полдень!

Свои планы до последнего момента Паша держал в секрете. Он задавал дурацкие вопросы, которые не имели никакого отношения к краже века.

— Послушай, Кузькин, все мое барахло в тюрьме осталось… У тебя в сумке бритва есть?

— Естественно!

— А что там еще?

— Все, что положено для тревожного чемодана, — фонарик, нож, консервы, футболки, спортивные брюки…

— Понятно, Лев… Я конфискую это на три дня.

— Это просто тихий ужас! За последние сутки у меня четвертые брюки пропадают.

— Не бойся, Кузькин! Если найдем вещицу, то генерал такую премию выпишет — двадцать штанов себе купишь… Где у тебя дубликат короны?

— В углу, в коробке от киевского торта.

— Я его заберу. Он мне в Дюкино очень может пригодиться.

И вот тут все поняли, что сам Павел спешно собирается на поиски Евдокии Пугиной… Муромцев забрал у всех наличные деньги, быстренько почистил свой фрак, залез в голубой «Форд» Кузькина и улетел…

Уже без Паши провожали ОМОН… Без него искали одежду для писателя и его агента… А первичный допрос Олега Рискина проводил сам полковник. Ему не удалось расколоть издателя. Тот молчал, как партизанка. Но его откровения и не очень-то были нужны — и так все было очевидно.

Потом штабной автобус уехал в Москву, и у ворот коттеджа стало пусто. Внутри еще шумели гости, а снаружи остался один Трубочист. Он сидел на дальнем пригорочке, и его черный фрак хорошо смотрелся на фоне полевых цветов.

Гриша решил, что его забыли специально… Надо ехать домой на электричке. А поскольку он во фраке и в бабочке, ни один мент не посмеет его задержать… Трубочист решил несколько дней отдохнуть с женой, а потом позвонить адвокату Кузькину. Или даже самому майору Муромцеву… Бригадир обещал, что все будет путем!

«Форд» для Дюкино был экзотикой. Как верблюд на Тверской… Дорога в деревне состояла из луж, рытвин и колдобин. Паше приходилось ехать прогулочным шагом. А рядом с иномаркой бежала стайка школьников младших классов. Местные Гавроши орали весело, громко и матерно.

Деревня была не маленькая. Это почти село, но без церкви… Вместо храма в центре населенного пункта Дюкино стоял мощный магазин? Это просто каменный лабаз — торговая крепость с системой укреплений! На высоком крыльце сверкала новенькая стальная дверь на три замка; окно было забрано железной решеткой. А прутья в ней не из обычной арматуры, а из кованых брусьев толщиной с банан.

На фасаде красовалась надпись «Супермаркет», а чуть повыше под тонкой штукатуркой проступало старое название заведения — «Сельпо».

Единственный магазин, это центр духовной и культурной жизни деревни. Это местная эстрада, местное радио, телевидение и справочное бюро… Паша зашел внутрь торговой точки и быстро начал тратить общественные деньги. И на что? Круг слегка копченой соевой колбасы с названием «Краковская», бутылку малороссийской водки, которую пьют герои наших сериалов, а еще два стакана и пакет.

Он вышел на крыльцо, позвякивая приманкой. Но клева не было… Вся дичь попряталась по своим норам. Время было слишком неопределенное. Кто выпил в обед, тот уже побазарил и залег в спячку, а пьющие в ужин еще трудились в поте лица и ждали заветного часа.

За спиной появилась баба, наблюдавшая за Павлом еще в магазине.

— Красивую ты бутылку взял! Она давно на полке стояла. Я на нее три месяца глаза пялила… Дорогая, зараза! А что там внутри — неизвестно.

— Так можно попробовать. Но неудобно вот так на крыльце.

— А зачем же здесь? Можем ко мне пойти. Я баба вдовая — это не зазорно.

Паша попытался оценить собеседницу… Она гораздо моложе, чем казалась на первый взгляд. Совсем даже не баба, а милашка в районе сорока лет… Этот серый платок и телогрейка из колхозных времен — они всех женщин и даже девушек сразу делали бабами — жили-были старик со старухой.

Пока шли к «Форду», познакомились. У милашки и имя было похожее — Мила. Это от Людмилы…

Муромцев не очень собирался пить. Но ему надо было где-то пристроить машину, где-то ночевать и где-то получить информацию о Евдокии Пугиной… Говорливая Мила вполне могла обеспечить все эти потребности. А кроме того, очень хотелось есть, а хозяйка бросала на стол не хилую закуску, а полноценное питание.

— Одежда у тебя, Паша, странная. Будто ты сюда за Оскаром приехал.

— Я, Мила, поэт. А это звучит гордо… Мне заказали поэму на сельскую тему. Надо надышаться воздухом лесов и полей.

— Надышаться?.. Ты, стало быть, за вдохновением приехал?

— Вроде того… А еще ностальгия замучила! Я, Милочка, в детстве в деревне жил. А потом увезли меня в город. Это теснота, гарь, толпы народа… Скучаю я по соловьям, по запаху навоза… А у вас, Мила, нет таких, что из города сюда возвращаются?

— Есть одна. Но она вроде как пыльным мешком ударенная. Нет, она не совсем свихнутая, а так — немножко сбрендила… У мужа миллионы во всех заграницах! Могла бы на Канары — так нет, она каждый год в Дюкино идет! Одно слово — Дуня Пугина.

— Интересная личность. Я имею в виду, что в поэтическом смысле — это несчастный образ.

— Ты наливай еще, Павлик… Так вот, эта Евдокия и живет здесь, как образ! В огороде не копается, самогонку не гонит, перед мужиками хвостом не крутит. Не человек, а кукла! Одни прогулки на уме. Перед закатом вдоль реки мотается, как привидение. Туда-сюда, сюда-туда…

— Так сейчас и есть — перед закатом… Я, Людмила, пойду воздухом подышать. Где тут у вас река?

— За калиткой идешь направо, до водокачки. Там сам увидишь… Ночевать придешь?

— Скорее всего.

— Тебе, Паша, отдельно стелить или со мной ляжешь?

— Отдельно… Ты извини, Мила, но я еще не очень с тобой сроднился. Ты прямо хочешь, как в мыльной опере, — раз-два и в койку!

— Хочу!.. Ладно, до завтра потерплю, а потом обижусь… Я ведь, Павел, женщина! У меня свои чувства имеются…

В этом месте был действительно красивейший закат… То, что Людмила назвала рекой, было широким ручьем. В крайнем случае — речушкой, называемой почему-то Чуркой.

Со стороны деревни берег