Свидание на краю бесконечности - Ольга Геннадьевна Володарская

— Я пришла не ругаться, — проговорила она, успокоившись. — Но и не извиняться. Дружба наша кончена, этого не исправить.

— Согласна.

— Димка-невидимка умер. — Они так называли Попкова-младшего, потому что он, ребенком, вечно прятался в их доме, чтобы его раньше времени не отправили в свой. Все из-за Фатимы, в которую был без памяти влюблен! — Или ты знаешь об этом?

— Откуда?

— Не удивилась бы, узнав, что вы поддерживаете связь… Ведь ты очень скрытная!

— Он ни разу мне не написал за эти десятилетия. Но откуда о его смерти узнала ты?

— Его внучка приехала в Ташкент. И привезла прах деда. Не хочешь поприсутствовать на церемонии прощания?

— Когда она состоится?

— Без понятия. Но прах уже переложен из колбы в кувшин. — Видя недоумение на лице Томы, заклятая подруга пояснила: — Девочка живет у нас, и я видела ее возню… — И на одном дыхании выпалила: — А еще заходила в ее номер!

— В ее отсутствие, надеюсь?

— Естественно. Лейла уборку делала, а тут и я. Стало любопытно, зачем внучка приехала, почему именно в «Фатиме» остановилась…

— Могла бы спросить.

— Не знаю я, как говорить с девочкой о Димке. Что можно, что нельзя. Виновата я перед ним, не хочу и его память осквернить.

— Ты о чем сейчас?

Фатима не ответила, потому что не услышала вопроса. Она погрузилась в какие-то свои думы, и ее потускневшие от времени черные глаза стали стеклянными.

— Ты сейчас похожа на Эсмеральду. — Так звали ворону, которую они выкормили и вырастили, а после смерти отдали таксидермисту. Он сделал из нее чучело и подарил Фатиме. Оно долгие годы оставалось в доме. — Не замирай надолго, если не хочешь, чтоб тебя приняли за что-то неодушевленное.

— Ты невозможная старуха! — простонала Фатима. — Так что, спросить у внучки Димки-невидимки, когда она собирается устраивать церемонию прощания?

— Если тебе надо.

— Мне нет.

— Мне тем более. Он был твоим рыцарем.

— Но вы дружили.

— У нас иного выбора не было. Димка терся возле меня из-за тебя, подруженька, а я из вежливости не могла его послать подальше.

— Зачем ты обесцениваешь ваш союз? — Фатима достала из кармана своего шикарного халата платок. Тоже шелковый. Утерла им рот. Тамара научила ее этому. Раньше Фатима все, и слюни, и сопли, и пот, рукавом смахивала. — Вы были близки с Димкой. Он помогал тебе…

— Вещи перевезти и отремонтировать диван? Да, не отказывал в такой малости.

— Я не об этом.

— Тогда не понимаю, на что ты все намекаешь.

— Разве не он спасал тебя от одиночества? Не он сделал тебя женщиной? Не он подарил тебе сына?

Тамара трескуче рассмеялась. Теперь она была похожа на Эсмеральду, но на живую. Она не каркала, а издавала звуки, похожие на те, что разносятся, когда ломаются ветки.

— Если не он отец, то кто? — пробормотала Фатима. — По срокам все сходится.

— А на кого похож мой Жорик?

— На тебя.

— Разве?

— Не на ту тебя, что на ужасном портрете, который висит в кухне. Да и он там — не он. Вы просто похожи…

— Я уродина, а он красавец.

— Не наговаривай на себя и не приукрашивай его. Вы оба обычные.

Но Тамара себя на самом деле считала дурнушкой. Девочки с такими природными данными, как у нее, выезжали на обаянии, но и его она была лишена. Нелепая, угловатая, потешная, она была интересна только на сцене, когда читала стихи и отыгрывала их. В жизни Тома тускнела. И очень себя стеснялась. Носатая, конопатая, еще и в шрамах! Ее нежно-молочная кожа долгие годы подвергалась ожогам, она раздражалась от ветра, вспухала из-за аллергии, в ней заводились клещи…

Рябая Тома еще и очки носила. Тяжелые, искажающие глаза. В них она была похожа на черепаху из мультфильма. А без них на слепого крота.

То, что Тамара Кикнадзе оставалась старой девой, никого не удивляло. Поразило то, что она в сорок три родила!

— Я всегда думала, что твой сын начнет искать своего отца, — проговорила Фатима, снова промокнув рот. В уголках его собиралась пена, и это было чем-то новым. Тамара предположила, что у заклятой подруги появились серьезные проблемы с ЖКТ. — Не его самого, ведь он, по твоим словам, погиб, а память о нем. У него хотя бы фамилия была?

— Джугелия. Он тоже был грузином, как и я. Мы познакомились в планетарии. Встречались два месяца, пока он не умер.

— При строительстве гостиницы «Узбекистан» никто не погибал. И сдали ее до того, как ты забеременела.

— Какая муха тебя укусила, подруженька? Ты пятьдесят лет сдерживала свое любопытство, а теперь как с цепи сорвалась!

— Если отец твоего Жоры — Димка, то не лишай сына возможности проститься с ним. Пусть он узнает правду! Имеет право…

— Не тебе мне давать советы, — процедила Тома. — Если я не лезла к тебе с ними, это не значит, что я не в курсе твоих тайн.

Лицо Фатимы стало удивленным. Впервые заклятая подруга заикнулась о ее тайнах. У Тамары всегда хватало такта избегать скользких тем. Но сейчас, когда примирение стало невозможно, она не считала себя обязанной быть по-прежнему деликатной.

— Пожалуй, на этом закончим, — не дала ей разгуляться Фатима. — Я сообщила тебе, что хотела. Могу откланяться.

— Спину не сорви. И так горбишься.

— А ты скрипишь при ходьбе. Как моя кровать, когда я на нее забираюсь.

— Мы старые. Особенно ты.

— Но при этом неплохо сохранившиеся. Особенно я. — Она поднялась, опершись и на трость, и на подлокотник. — Как твой сыночка? Не женился?

— Нет. А твоя правнучка замуж не вышла?

Фатима тяжело вздохнула. Она искренне переживала за Лейлу. Любила ее больше остальных своих внуков и правнуков. Да и как такую не любить? Чудо, а не девушка! Жаль, Жоре не пара…

— Не пара она твоему Жоре, — озвучила мысли Томы Фатима. — Но я бы дала согласие на их брак.

— Ты мне уже говорила об этом.

— Напоминаю. Как-никак почти четыре года прошло, а у тебя беда с памятью.

— С чего ты решила? — напряглась Тамара. Свои проблемы она успешно скрывала от сына, но заклятая подружка раскусила ее за пятнадцать минут.

— Метки на твоей руке вижу, — и указала на оголившееся запястье. — Ты всегда ставила крестики на ладони, как напоминалки. Сейчас ты их рисуешь выше, чтобы окружающим они в глаза не бросались. Судя по количеству и разной яркости меток, делаю вывод — у тебя развивается старческое слабоумие.

— Я хоть сейчас наизусть «Евгения Онегина» прочитаю, — стойко снесла удар Тома.

— Но