Последнее дело майора Чистова - Евгений Германович Водолазкин

Бармалеева. (Дело № 2406. Т. 2. С. 94–96) ЧИСТОВ. Ну что, Иван Иваныч, друг мой, продолжим наши беседы. БАРМАЛЕЕВ. Валяйте, майор. ЧИСТОВ. Я смотрю, вы сегодня в отличном расположении духа. БАРМАЛЕЕВ. Валяйте – стилевой прокол? ЧИСТОВ. Так точно. Немножко too much. БАРМАЛЕЕВ. Просто, когда вы сказали мне друг мой, я вспомнил слово валяйте с пометой: например, при обращении к друзьям . ЧИСТОВ. Дело в том, что обращение друг мой совсем не подразумевает, что вы чей-то друг. Это игры языка, к которым я и сам не могу привыкнуть. БАРМАЛЕЕВ. Если бы язык был стройной и логичной системой, я бы выучил его в совершенстве. Но в нем столько случайных элементов… О чем вы хотели со мной поговорить? ЧИСТОВ. О душе. БАРМАЛЕЕВ. О чем? ЧИСТОВ. О душе! Душа, ду-ша… Вы стали хуже слышать? БАРМАЛЕЕВ. Нет. Аудиосистема работает в штатном режиме. Мне вспомнилась инструкция по ведению беседы, цитирую дословно: «Если хочешь выразить крайнюю степень удивления словами собеседника, переспроси: так удивлен, что даже не расслышал». ЧИСТОВ. Я всегда начинаю с простого. Например, с Даля. С живаго великорусскаго . Я видел его где-то у вас на полках… Встает, собираясь идти к книжным полкам. БАРМАЛЕЕВ. Не трудитесь. Даля мне уже закачали. (Переходит на голос Игоря Кириллова.) «Душа – бессмертное духовное существо, одаренное разумом и волею; в общем значении – человек с духом и телом; в более тесном – человек без плоти, бестелесный, по смерти своей». Здесь многое требует разъяснений… ЧИСТОВ. Я и сам всего не понимаю. А всё потому, что оставляем без внимания душу. Ну, вот мы ищем порой тела убитых. Мертвые тела… При этом не занимаемся поиском их душ. Которые живые! БАРМАЛЕЕВ. Мне трудно говорить на эту тему. У меня нет души. ЧИСТОВ. Прискорбно. БАРМАЛЕЕВ. Что вы лично понимаете под душой? ЧИСТОВ. Ну, как вам объяснить? Вот разговариваешь, допустим, с человеком, а у него глаза горят… Вот это и есть душа. Она, э-э-э, светится. БАРМАЛЕЕВ (включая подсветку глаз) . Глаза? У меня они тоже горят. ЧИСТОВ. Так у вас же это на полученном электричестве! БАРМАЛЕЕВ. А у вас – на съеденной колбасе. Просто разные формы энергии: у меня – электрическая, у вас – колбасная. ЧИСТОВ. Да при чем здесь колбаса? Тут ведь дело не только в глазах. Человек говорит, смеется, влюбляется… Всё это – душа. Вы когда-нибудь влюблялись? БАРМАЛЕЕВ. Нет. У меня нет такой программы. А предоставите ее мне – буду влюбляться. ЧИСТОВ. Эх, Иван Иваныч, Иван Иваныч! БАРМАЛЕЕВ. Вы обратились ко мне на один раз больше, чем нужно. А что такое душа, между тем, не объяснили. ЧИСТОВ. Это то, что вдувается Господом в человека. Когда человек был создан из глины, Бог вдул в него душу живую – и человек ожил. Представляете: была глина – стал человек! БАРМАЛЕЕВ. Вы имеете в виду разницу между живой материей и неживой? ЧИСТОВ. Нет! Не знаю… Когда душа покидает тело, человек умирает. Но душа – она остается живой! БАРМАЛЕЕВ. В том, что вы говорите, я вижу только проблему соотношения неживой материи и живой. Как из одного получается другое? Ответом на этот вопрос мы пока не располагаем. ЧИСТОВ. Живое – неживое? Не то… Вот, может быть, одушевленное – неодушевленное. БАРМАЛЕЕВ. Сообщаю вам, что одушевленность / неодушевленность – это грамматическая категория, обозначающая, с одной стороны, людей и животных, с другой – неживую природу, а также растения и абстрактные понятия. ЧИСТОВ. Так чем они отличаются? БАРМАЛЕЕВ. Очень просто: у неодушевленных существительных формы винительного падежа совпадают с именительным. ЧИСТОВ. А у одушевленных? БАРМАЛЕЕВ. А у одушевленных – с родительным. ЧИСТОВ. Ну а, допустим, слово мертвец – одушевленное? БАРМАЛЕЕВ. Слова мертвец и покойник – одушевленные. ЧИСТОВ. Это потому, что душа их еще где-то рядом. БАРМАЛЕЕВ. Не обязательно. Потому что труп – существительное неодушевленное. ЧИСТОВ. Ну, так есть же разница: одно дело мертвец или покойник – в них еще много человеческого, а труп – это уже совсем другое дело… Простите, а можно личный вопрос? БАРМАЛЕЕВ. Прошу вас. ЧИСТОВ. А слово робот – одушевленное или нет? БАРМАЛЕЕВ. Здесь ситуация неоднозначная. Когда о роботах говорят в литературе, они одушевленные, а когда речь идет о производстве робототехники – неодушевленные. Готов дать вам любые справки из области грамматики. Покойный Литвин закачал в меня весь справочник Розенталя. ЧИСТОВ. Боюсь, что грамматика, э-э-э, не приблизит нас к пониманию души. БАРМАЛЕЕВ. А почему вас так интересует душа? ЧИСТОВ. Хотя бы потому, что она способна указать нам убийцу. Кроме пользы для расследования, выяснение природы души было бы большим подспорьем для всего человечества. Не говорю уже о возможной Нобелевской премии. А мы, замечу, уже кое-что знаем. БАРМАЛЕЕВ. И что же? ЧИСТОВ. Ну, например, о падежных формах одушевленных и неодушевленных существительных. Благодаря сканам Литвиных нам известны сотни моментов, которые не являются событиями, но формируют душу. БАРМАЛЕЕВ. Литвин закачал в меня 673 скана, но душа так и не сформировалась. ЧИСТОВ. Это правда. Но мы же не знаем, сколько сканов требуется для создания одной души. Может быть, вы уже близки к искомому результату, и на номере 675 всё как раз и произойдет? Будем продолжать расследование в области души. БАРМАЛЕЕВ. Вы ставите масштабные задачи. Боюсь только, что это будет непросто. ЧИСТОВ. Задача, согласен, не из легких. Но ведь и я, Иван Иваныч, – следователь с двадцатилетним стажем. Майор полиции. С хорошими видами на подполковника. 2 июля, 11:00

Пришел июль, макушка лета. Сам того не заметив, начал четырехстопным ямбом… Поэзия врывается в жизнь. Рутинные фразы обретают музыку, и всё дышит поэзией.

Майор Чистов продолжал читать литвиновские сканы, встречаться скругом подозреваемых – мне, честно говоря, показалось, что и расследование, и наша жизнь в целом пошли покругу . Заколдованному. Я понимаю, что всякое событие должно вызреть, но что прикажете делать мне, ведущему повествование? Мне такие круги не простятся.

Думаю, Прохлада сказал бы: здесь – или, скорее, чуть раньше – можно было дать описание июньского Петербурга. Описать, понимаешь, как в город наконец-то пришло лето, клейкие листья лип, шелестящие в Летнем саду над великим русским баснописцем Крыловым Иваном Андреевичем. Можете взять любую другую парковую скульптуру – того же Петра Первого Шемякина в Петропавловской крепости. Отбросив челку со лба (вариант: сдув ее – нижняя губа ковшиком), я бы со всей скромностью ответил: не представляется возможным. Это, простите, банальность, общее место и ни разу не креативно.