Последнее дело майора Чистова - Евгений Германович Водолазкин

Здесь мы подходим к одной из главных особенностей творчества: настоящее произведение создается не пером и кистью, а именно что душой. Говоря так, меньше всего я хочу впасть в сентиментальность. Имею в виду вполне конкретную вещь, которая кому-то покажется спорной: не все великие вещи хорошо написаны.

Не буду называть имен, чтобы не втягиваться в полемику, которая уведет от главной темы. Речь идет о том, что порой даже корявые слова несут в себе такую энергию, что при произнесении их начинают гудеть провода. Я хочу сказать, что это не то, чему можно научить, – человека, а уж тем более – машину. Этот удивительный обмен энергией сопровождает настоящее творчество. Обмен – с кем? Если без подробностей – с Ним.

С того самого дня майор Чистов стал смотреть на Иван Иваныча, что называется, с новым вниманием. Вероятно, он чувствовал в роботе своего рода собрата по несчастью. Но было в этом и что-то большее. Мне кажется, что именно в этой области он рассчитывал найти ответы на свои вопросы о душе. Пусть не ответы даже – хотя бы подсказки. Я видел, как майор вздрогнул, когда Литвин в шутку однажды назвал Иван Иваныча своим неодушевленным другом. Минуту он смотрел в упор на Литвина, а затем хлопнул себя по коленям.

– Неодушевленный, так? Неодушевленный! В этом всё дело…

Больше он ничего не сказал, но ход его мыслей стал понятен. Дело в душе. Припомнился мне капитан Пшебышевский, который никогда не ходил с коллегами в баню насубботник . Тамошние девушки ему не нравились. «В них нет души», – говорил капитан Пшебышевский, хотя речь в данном случае шла вроде бы исключительно о теле.

После того как мы вернулись с выставки, майор вызвал меня в свой кабинет. Спросил:

– Что способно человека воодушевить? То есть приподнять его душу?

У меня было несколько вариантов ответа, но я промолчал. Понимал, что этот вопрос был задан не мне. Не дождавшись ответа, Чистов сказал, что теперь он это знает. Прочитал у Георгия Литвина. Это – воспоминания. Лучше всего – детские.

22 июня, 12:00

Продление сроков следствия и направление поисков майора нашему начальству не показалось убедительным. Оно объявило об этом устами подполковника Гущина. Из этих самых уст вышло много горьких слов. Несмотря на их полную документальность, я не решусь дать их даже в прямой речи. Это была бы – как лучше выразиться? – слишком прямая речь.

Мы молча слушали подполковника, а он не жалел определений того, чем занимается майор. Я вспомнил слова Бабеля о том, что два определения к одному существительному может себе позволить только гений. Возможно, он и был гением, этот Гущин: слов у него было немного, но то, как ловко он их соединял… Я так не умею.

Когда подполковник сделал остановку перед глубоким вдохом, Чистов попытался оправдаться, и было у него секунды три. Не успел майор упомянуть об интересе не только к телам, но и к душам фигурантов дела, как Гущин с пол-оборота набрал прежние высоту и силу голоса.

И вот этим-то голосом Чистову было объявлено о неполном служебном соответствии. С уходом майора в исследование душ указанное соответствие, по мнению Гущина, стремительно уменьшалось.

– Смотри, майор, чтобы оно совсем не исчезло, – мрачно предупредил он. – Я не шучу.

Подполковник Гущин не шутил уже довольно давно. Последние его шутки относились к тем сладким дням, когда он расстался со своей семьей и снял квартиру в доме Чистова. Собственно, это была одна-единственная шутка, повторявшаяся многократно. Уход Гущина из семьи сделал счастливыми и его, и семью: иногда не знаешь, как близко лежит счастье.

Но пил Гущин не только от счастья. Пил от тревоги: ему приходили письма с угрозами. Смешение столь разных причин привело к тому, что он запил так, как не пил еще никогда. Засосав очередную бутылку, падал на кровать, часто – одетым, и отрубался до утра. Вставал – независимо от количества выпитого – ровно в семь. Есть не мог. Выпивал два стакана воды из-под крана и отправлялся на работу. Перед тем как наполнить стакан первый раз, долго держал кран открытым – пока не начинала течь более холодная и, как ему казалось, свежая вода.

Дважды Тоня посреди ночи приходила к Чистову. Плакала.

– Как получилось, что ты с ним связалась? – спросил ее Чистов.

– Просто однажды я имела глупость ему уступить. А потом уже некуда было деться.

Между тем угрозы Гущину продолжались. Об их причине он ничего Тоне не рассказывал, но, очевидно, считал их небеспочвенными, потому что волнение его явно увеличилось.

– Хоть бы уж подстрелили меня, что ли… – сказал он в один из дней.

Но случилось иначе.

Пьяного подполковника возле дома сбил джип. После опроса свидетелей выяснилось, что джип был без номеров. Что, сбив подполковника, вернулся и проехал по нему еще раз, так что версия случайного наезда исключалась.

Исходя из характера полученных травм, пострадавший должен был умереть на месте, но этого не произошло. Он смог даже, оставляя кровавый след на лестнице, доползти до двери своей квартиры и из последних сил постучать (до звонка он уже не дотягивался). К изумлению врачей, еще три дня, находясь в бессознательном состоянии, Гущин продолжал бороться за жизнь.

В этой борьбе он проиграл. Тоня, майор и ваш покорный слуга дежурили у его больничной койки попеременно. Написал сейчас: «вашпокойный слуга». Что это, знак? Рассказал об этом Лере, спросил у нее, что бы это могло значить – мою, что ли, смерть? Возможно, согласилась Лера. Но скорее, смерть вообще. По ее наблюдениям, смерть – это то, что касается всех. Что тут скажешь? Хладнокровная девочка.

А мне было не по себе. Одно дело – умирать подполковником, а другое – старшим лейтенантом. Есть разница, кем тебя запомнят. Кроме того, умри я вдруг – подвел бы читателя. Читатель – он потому что привык, что повествование от первого лица негласно гарантирует: будь спок, до конца романа повествователь не умрет. Иначе, как однажды риторически спросил Прохлада, кто же будет повествовать?

Но сейчас и это обстоятельство – не гарантия. Автор просто меняет повествователя, и со смертью последнего на сцену выходит новый повествователь. Например, Антонина. Неожиданно, да? Хотя почему, собственно? Судя по скорости сближения майора с Тоней, она становится гораздо информированнее автора этих строк.

Или так: я умираю, но веду повествованиеоттуда . По меркам