Последнее дело майора Чистова - Евгений Германович Водолазкин

Всякую свободную минуту майор читал материалы Григория и время от времени делился прочитанным с нами.

– Что вы там ищете? – спросила у него однажды Лера.

– Понятия не имею, – ответил Чистов. – Именно в таких случаях что-то существенное и находится.

Речь шла о записи диалога Григория с машиной. Кажется, это был первый случай, когда с машиной обсуждали смерть. Объясняя Иван Иванычу подстерегавшие его опасности, Литвин связывал их прежде всего с электрикой. Проблема электронной начинки Бармалеева состояла в ее большой мощности, а мощность сопровождается двумя опасностями: перегревом и электрошоком. Если с перегревом можно справиться относительно легко (поставить на отключение при достижении определенной температуры), то с электрошоком дело обстоит иначе.

В отличие от перегрева, который является процессом, имеющим пусть и небольшую, но длительность, электрошок – это мгновенный результат. Следствие ошибки или просто неблагоприятных обстоятельств. Чтобы сохранить мобильность роботов, им ставят аккумуляторы гораздо более сильные, чем те, на которые рассчитаны другие машины подобного класса. Поэтому любые манипуляции с системой энергораспределения робота требуют особого внимания: всегда существует риск перегореть. В этой лекции по технике безопасности для большего впечатления было использовано даже словосмерть .

– Это будет твоей окончательной смертью, – сказал Григорий, – и никогда ты уже не воскреснешь.

– Принято: моя смерть может наступить от электрошока, – огоньки на лбу Иван Иваныча свидетельствовали об интенсивной работе машины. – А от чего можешь умереть ты?

– Неожиданный вопрос… – Литвин помолчал. – Зачем это тебе?

– А зачем вся остальная информация?

Литвин похлопал по приборному щитку Иван Иваныча:

– Ты уже научился отвечать вопросом на вопрос…

Обнаружив этот диалог, майор стал читать с удвоенной силой. По его словам, в компьютере Литвина содержалось около сотни тематических папок, по которым были рассортированы показания томографа, сопровождаемые рассказами пациентов. Эти данные были добыты не только Григорием: по его просьбе подобные вещи передавались ему Галиной и даже Георгием. Впрочем, беззаветное это чтение, я думаю, объяснялось не только профессиональным интересом Чистова. Было в этом что-то личное.

Первоначально материал собирали для изучения нейрофизиологических процессов, но потом ему было найдено и другое применение. Эти бессюжетные, по сути, рассказы пациентов Григорий стал вводить в память Иван Иваныча. На вопрос, зачем он это делает, Григорий Литвин отвечал коротко: хочу его вочеловечить. Об этом ответе Чистов вспомнил при посещении лаборатории, которую покойный возглавлял. Над его рабочим столом висело блоковское «О, я хочу безумно жить», где была жирно подчеркнута строка: «Безличное – вочеловечить».

Из скупых заметок ученого, разбросанных по разным его работам, следовало, чтовочеловечение виделось Григорию как насыщение памяти машиныпробелами . Я уже, помнится, приводил замечания Георгия Литвина на эту тему. Никто пробелов не замечает, и никто ими не дорожит, но именно они являются матерью сырой землей человеческого сознания. Это они отделяют одно значительное событие от другого, и они определяют повседневность. Описывать одни лишь события – это всё равно что описывать корабли, забывая об океане.

Пробелы становятся легкой жертвой быстротекущего времени, и никто уже не помнит запах каждой эпохи в отдельности. Всё смыто из памяти ароматизированными моющими средствами, без которых теперь не обходится ни одна уборка в общественных местах. Звуков не помнят, мимики и жестов. Не помнят манеры ходить, садиться и вставать, смеяться и плакать. Эти идеи Литвина пересказывал нам майор Чистов, а я пересказываю читателю, не страшась призрака Ахматовой, потому что использую прямую речь исключительно на основании документов.

Не сразу, но со временем, мне кажется, я понял, чем было вызвано особое отношение Чистова к материалам братьев Литвиных: тем в высшей степени личным отношением, о котором я говорил. Майор редко рассказывал о своем прошлом, но однажды он упомянул о жизни в интернате.

После смерти матери примерно год он прожил с отцом. Не сказать, что это был счастливый год, но впоследствии, когда мальчик оказался в казенном заведении, он превратился в тот волшебный причал, к которому всякий раз возвращалась его память.

Когда отец сказал ему, что решил жениться, Чистов-младший стал думать об отношениях с будущей мачехой. Стоило ли ей прощать, что она заняла место матери, и если да – то сразу или погодя, заставив побороться за его благосклонность?

События, однако, приняли оборот, о котором Каспар почему-то не подумал. Новая мама не стала бороться за его благосклонность. Она согласилась выйти замуж лишь при условии, что мальчика в их семье не будет. Сообщив об этом сыну, отец сказал, что стоит перед очень трудным выбором. Несмотря на трудность выбора, Чистов-старший сделал его уже на следующий день. А может быть, и раньше.

Так Чистов-младший оказался в интернате. Это было безрадостное место, затерянное где-то далеко за пределами города. Панцирные сетки кроватей, серое, в дырах, белье. Неистребимая вонь в туалете и ванная комната как нерукотворный музей трещин. Трещины на кафеле, на эмали чугунных ванн, на потолке. Резиновое мясо, пластмассовые огурцы. Унылые прогулки потерритории . Всё.

Нет, не всё. Впоследствии, когда Чистов вспоминал интернат, сердце его сладко сжималось. Да, дырявое белье, да, трещины, зато какие трещины! Одна напоминала голубя, другая – карту России. И дажетерритория, поросшая кустарником с несъедобными ягодами, напоминала о ценных находках вроде жуков, перьев сороки и даже серебряной (на каком кусте она росла?) чайной ложечки. Ложечку отобрала воспитательница, но жуки и перья были оставлены их счастливому обладателю.

Интернатских все, как водится, жалели, да Чистов и сам себя жалел. Но. Он не был готов вместе с похожим на сопли киселем выплеснуть в унитаз и свое детство. Вспоминая, как его обижали ученики постарше (а кого не обижали?), Каспар не забывал и о тайных беседах в уютных местах – где-нибудь между кроватью и батареей.

И все-таки, все-таки… С раннего возраста Чистов понимал, что он, как ни крути, – обделенный. Эта обделенность сказывалась не только в одежде и игрушках – в чем-то более значительном. Его детская жизнь была бедна не одними лишь событиями – ей не хваталопробелов .

Пробелы Каспара очень отличались от пробелов его домашних сверстников – начиная с утреннего туалета. Может быть, поэтому понятиеутренний туалет имело для детдомовских лишь один – мочеиспускательный – смысл. Ребятас воли (так их здесь называли) в очереди в туалет не стояли, и в их туалетах хорошо пахло. Собственно, после этого для них утренний туалет и начинался. Душ, фен и (в зависимости от возраста) бритье. При этом ни те, ни другие ни о