Искатель, 2008 № 08 - Журнал «Искатель»

то тогда выезд в поселок Лоскуты на расследование кражи со скотного двора. Они с опером никак не могли расшифровать следы на снегу: пара от сапог, пара от копыт и пара от существа неизвестного. Кто имеет две ноги с копытами? Только дьявол. А оказалось, что вор обмотал задние ноги украденной коровы тряпками...

Рябинин подумал, что проще было бы полистать журнал дел, расследованных им, скажем, в прошлом году. Тогда бы память завертелась и выдала историй разнообразных: речь о следах шла в каждой криминальной истории.

Следы и юмор... Запоминался негатив, но ведь бывали и успехи. Например, раскрыл дело о взломе сейфа, на котором появились отпечатки пальцев человека, лежавшего в морге.

Следы... А отпечаток дамских накрашенных губ на щеке убитого; а собачья шерстинка, по которой раскрыли двойное убийство; а лепесток цветка черемухи, прилипшего к подошве ботинка насильника; а труп пьяного на пляже, задушенного лифчиком девицы, загорелой до цвета жидкой бронзы...

Рябинин почти вздрогнул. Разве догадка походит на электрический импульс? Но ведь замкнулось, стоило памяти в перебираемых событиях наткнуться на что-то, схожее с цветом бронзы.

Рябинин схватил трубку и позвонил в уголовный розыск. Палладьев оказался на месте.

— Игорь, — почти крикнул следователь, — ты на колесах?

— Да, а что-то случилось?

— Игорь, лети к охраннику Клецкину.

— Он сейчас в парке.

— И хорошо. Зайди к нему в дом, точнее, в мастерскую. Там висит рабочая одежда. Добудь мне куртку, светло-серую, висит у самой двери.

Капитан помолчал, видимо, оценивая слово «добудь». Рябинин ожидал, что тот спросит, для чего нужна эта куртка, но Палладьев спросил другое:

— Сергей Георгиевич, заехать к вам за санкцией на обыск?

— Нету санкции, — признался следователь.

— Почему?

— Игорь, я хочу проверить версию настолько тонкую, что санкцию на обыск мне никто не даст.

— Как же мне взять куртку?

— Игорь, — упрекающим тоном сказал Рябинин.

— Сергей Георгиевич, понял.

9

Собственная глупость раздражала Рябинина сильнее, чем чужая. Пошел на поводу интуиции, которая, как вещий сон, не всегда сбывалась. И в чем можно заподозрить охранника? Ну да, у него есть тачка.

Рябинин считал, что человек до преступления и человек после преступления — это два разных человека. Какой бы ни была у него сильной воля, он все-таки напряжен и чего-то ждет. Что преступление раскроют и его арестуют. Но это касалось убийц — не воров же мраморных статуй. Клецкин был спокоен, как и положено охранникам. Правда, Рябинин видел его только в домашней обстановке. Его следовало допросить официально, как и всех сотрудников парка. Рябинин пометил в календаре, что надо выписать повестки...

В дверь постучали. Рябинин во всякую мистическую экзотику не верил, но ведь бывало не раз: стоило подумать о человеке, как он появлялся в том либо ином виде. Не вызывал ли их следователь усилием своей воли?

Вошел Клецкин и поздоровался с неким полупоклоном:

— Вас ведь звать Сергей Георгиевич?

— Да.

— Вчера вы ко мне, а сегодня я к вам.

— А я хотел послать вам повестку, гражданин Клецкин.

— Зачем же?

— Допросить по поводу краж скульптур. Владимир Афанасьевич, садитесь.

Следователь знал, как и о чем спрашивать, но неожиданный приход охранника смазал ясность плана. Наверняка явился не с пустыми руками. Возможно, заготовленные вопросы не понадобятся. И Рябинин спросил прямо:

— Владимир Афанасьевич, что вас привело?

— Вы следователь прокуратуры, а капитан ваш подчиненный?

— Нет, он из милиции, но я руковожу следствием.

— Ага, значит, жаловаться на него надо вам?

— Что случилось?

— Капитан пришел к моей жене. Якобы что-то полетело в ходовой части его машины. И попросил какую-то подстилку. Она провела его в мастерскую. Он взял куртку.

— Украл?

— Одолжил и не вернул.

Суровое лицо охранника казалось не просто деревянным, а вырезанным из особо жесткой древесины. Есть какое-то дерево...

На этом крепком лице, казалось бы, ничего ни убавить и ни ужать, но тонкие губы он сжал до полного их исчезновения.

— Владимир Афанасьевич, куртка... дорогая?

— Канадская, старая... Но берегу как память.

— Владимир Афанасьевич, видели капитанскую машину? Старая лохматка. Завтра же он куртку вернет.

— Сергей Георгиевич, о чем вы хотели меня спросить?

Разумеется, о краже статуй, но следователь уже спрашивал в доме охранника — тот ничего не знал. Но за долгие годы работы Рябинину обрыдли разговоры о деньгах, автомобилях, собственности, турпоездках и тому подобном. Люди были похожи, как девицы, следящие за модой. Допрашивая свидетелей, Рябинин вглядывался в каждого вызванного — что в нем есть самобытного, не стадного, своего. И случалось, что на листок протокольного текста уходило полдня.

— Владимир Афанасьевич, я уже спрашивал... Все-таки зачем вы построили такой дом, словно приготовились к обороне?

— Приготовился.

— От кого обороняться будете?

— От времени.

— Имеете в виду, что недвижимость в цене не упадет?

Клецкин усмехнулся надменно. Рябинина удивила способность деревянного лица охранника передавать эмоции.

— Сергей Георгиевич, назовите самые страшные слова.

— Ну, смерть...

— Нет. Самые жуткие: все пройдет.

Это прозвучало слегка неожиданно: охранник, трудяга, собственник — и вдруг почти философия. Рябинин о времени думал частенько: иногда ему казалось, что никакого времени нет, а все это выдумка физиков и часовщиков.

— Уж не хотите ли вы крепкими стенами задержать время?

— А почему бы нет? Люди уже пробовали, и у них получалось. Египетские пирамиды, мумии... А статуи в нашем парке? Это желание удержать время.

Если бы можно было бы манипулировать временем, то Рябинин не стал бы задерживать настоящее — суетно оно и меркантильно; не стал бы приближать будущее — оно неизвестно; только прошлое, которое интереснее, потому что в нем спрессованы тысячелетия.

— Сергей Георгиевич, говорите, что мой дом толстостенный... А почему наша жизнь разболтана, как походка алкаша?

— Что вы имеете в виду?

— Дороги разбиты, башенные краны падают, преступность растет, наркота наступает, семьи разваливаются...

— И почему? — остановил его следователь.

— Нет ни в чем крепости.

— В смысле?..

— Крепости нет ни в законах, ни в воспитании, ни в бетонном растворе... Даже в водке нет положенных сорока градусов.

Рябинин не понимал, каким образом Клецкин увязывает крепость водки со временем. Но ведь это был тот самый нестандартный человек, общаться с которым жаждал следователь. Они, нестандартные, и должны быть непонятны.

— Владимир Афанасьевич, вы надеетесь, что ваш монолитный дом никогда не развалится и вас от старости убережет?

— Да!

Рябинину почудилось, что охранник стал одноглазым, но это потух темно-карий, а светло-янтарный как бы засветился. Деревянное лицо с виду еще больше посуровело, будто подсохло от внутренней страсти. Рябинин не знал, как отозваться на эту страсть: возразить, удивиться или посочувствовать? Поэтому молчал. Клецкин понял,