Искатель, 2007 №3 - Александр Викторович Костюнин

опасности были для них каждодневной осточертевшей рутиной. Поэтому Хольман и О'Ливи с таким наслаждением удили странных шипастых рыб, довольно вкусных, впрочем, грели консервированные бифштексы на костерке и внимательно присматривались к живности, собираясь поохотиться. Они наивно, но вполне серьезно считали нынешнюю высадку бесценной наградой за многолетний тяжелый труд.

У Алекса же, в результате внутренней неопределенности, постоянно появлялся образ каких-то двух колоссальных муфт, которые должны соединиться с помощью многочисленных выступов, выборок, зубьев. Вот-вот, щелкнув, соединятся все эти зубья, штоки войдут в отверстия, рычаги заскользят по кулисам. Два колоссальных цилиндра соединятся намертво и победно завоют, набирая огромные обороты и вращая вокруг себя воздушные вихри. Но пока цилиндры нехотя вращались с разной скоростью, скрежеща несовпадающими выступами.

Лишь при высадке на Астур у него что-то зашевелилось внутри, возникло ощущение каких-то предстоящих удивительных перемен. Он бережно и тихонько нянчил в себе это ощущение, боясь даже обрадоваться.

Полянски притащил целый ворох местного тряпья, наскоро изготовленного на «Тайфуне», и озабоченно сказал:

— Алекс, вы не потянете на гражданина Империи. Вам лучше сыграть варвара, состоятельного скучающего бездельника, скажем, из северного соседа Империи — Лоэла. Лоэл в достаточной степени «астуризирован» и считается здесь вполне цивилизованным государством. Черт бы их побрал, этих аборигенов, — выругался он, — никакой фантазии: планета — Астур, империя — Астур, императоры — все поголовно Астуросы. Разница лишь в прозвищах.

— Не берите в голову, Роберт, — благодушно сказал Алекс, перебирая тряпки. — Слушайте, как же я буду в этом ходить?

Он разделся, примерил на себя нечто вроде хитона из голубой ткани с бронзовыми застежками на плечах. Проходивший мимо Патрик съехидничал:

— Алекс, черт возьми, как вы милы в этом голубеньком платьице! И цвет какой многозначительный. Жаль, что я не гомик.

Ратнер кокетливо приподнял кончиками пальцев подол хитона и сделал глубокий книксен:

— Не расстраивайтесь, кавалер. Я не люблю рыжих. — И, посерьезнев, добавил: — Слушай, Роберт, смех смехом, но я чувствую себя совершенным идиотом в этом одеянии. Да и выгляжу, вероятно, так же. А вдруг придется драться или бежать? Любой кретин сразу поймет: вот кто-то подозрительный вырядился в местную одежду. А пожалуйте-ка, голубчик, в полицию, или что там у них есть.

Полянски растерянно согласился:

— Да, Алекс, в этих тряпках нужно родиться и жить долгодолго, чтобы чувствовать себя комфортно. Ума не приложу, как выйти из положения.

Подошедший Шатров долго щурил жесткие светлые глаза, затем поскреб затылок и злобно сплюнул:

— Похоже, вы правы, Роберт: в жизни у меня не было такого идиотского задания. Алекс, наденьте шорты, майку, на случай холода возьмите свитер и куртку. Не будем ломать головы, в конце концов мы военные, а не Комиссия по контактам. Здесь такая разношерстная публика ~ одним раритетом больше, одним меньше. Никто и внимания не обратит. Обязательно наденьте гарнитуру связи — вполне сойдет за какое-нибудь дурацкое украшение. Кстати, вы должны произвести впечатление богатого человека, — Шатров кинул Ратнеру увесистый кожаный мешочек. — И вот еще что: снимите штатные часы — вас примут за колдуна. — Он расстегнул браслет золотого «Ролекса». — Возьмите. Есть у кого перстень?

Хольман огорченно вздохнул и затрусил к боту. Вернулся с крупным опалом в золотой оправе.

— Берите, Алекс. По возможности не потеряйте, это память.

О’Ливи присвистнул:

— Ах ты, гамбургер! Это что, память о какой-нибудь богатенькой Лореляй?

Шатров продолжал:

— Из оружия, к сожалению, ничего не могу вам предложить, кроме ножа. Возьмите свой штатный НВ. Патрик, завтра утречком высадите его неподалеку от порта. Будьте с ним на связи. Алекс, на территорию порта попадете через корабельное кладбище — там обычная цивильная охрана. С вечера они надираются так, что продирают глаза к полудню. В порту своя стража, но если пойдете через кладбище, вас не засекут. Днем там куча всякой шпаны — будьте осторожны. При выходе из порта вы должны заплатить пошлину, серебряные монеты во втором отделении кошелька. Отдадите одну монету. В городе осмотритесь, найдите какой-нибудь постоялый двор поприличней. Походите, поглазейте, но не высовывайтесь. С Богом!

* * *

С залива наползал ощутимый туман, было свежо. Неподалеку таяли в молочных струях фантастические очертания огромных шпангоутов, ломаных мачт, полуразрушенных корпусов. Алекс выпрыгнул на мелкую гальку, прислушался. Лениво шлепали мелкие волны, визгливо орали какие-то морские птицы.

Невыспавшийся и поэтому хмурый О’Ливи, зевая, пробурчал:

— Не забывай регулярно выходить на связь. Я буду там, — показал на невидимый в тумане холм, — если понадоблюсь, свистни. Пока, до связи.

Он захлопнул люк, серо-желтая чечевица глайдера подпрыгнула и заложила такой вираж, что застонал вспоротый воздух, закружились следом туманные вихри.

Алекс забросил за плечо сумку с барахлишком и бодро зашагал по заскрипевшей гальке к кладбищу. Чувствовал он себя на редкость хорошо, словно в далеком детстве отправлялся в соседнюю деревню: красненькие черепичные крыши, цветочные бордюрчики на дубовых дверях с сияющими медными ручками, газончики, светящиеся нежной зеленью, — их всегда хотелось погладить. Толпы туристов на аккуратных улочках, выложенных узорчатой плиткой, заманчивый треск, грохот и музыка луна-парка на деревенской площади. Все обещало радостные приключения и всякие невероятные вещи.

— Гляди, Арко, вот так пугало! Что на нем за тряпье? А на ухе — украшение или амулет? Смотри-ка, от уха дужка, а перед ртом на ней камешек что ли. А может, зерно? Браслетик богатый, чистое золото. И камешек на пальце — я таких не видывал. Ах, жалко, хозяин с нами. Сейчас бы зайти тихонько сзади да шестопером по макушке. Камень на шею — и концы в воду. Ох, пожили бы!

— Тихо ты, Огрызок. Распустил язык, не ровен час, услышит кто. А у хозяина глазки забегали, видать, тоже что-то присмотрел себе. Великий Кумат, — здоровенный бугай Арко набожно закатил черносливины глаз, — грех такого птенчика не ощипать. Вот ведь дурак, без всякой охраны, без рабов — сам просится в руки.

Крепко стоял на волосатых кривых ногах, обутых в новехонькие сандалии, уважаемый и влиятельный человек Фату. Дорогой шерстяной хитон обтягивал его толстый сытый живот — признак большого достатка. На шее массивная золотая цепь, пальцы унизаны перстнями. Жалкие остатки курчавой шевелюры и черная борода обильно смазаны фруктовым маслом. С ним три человека охраны, людей верных, тертых, побывавших не в одной потасовке. Богат был Фату, бывший раб, вольноотпущенник, с потрохами купивший собственного господина, а ныне купец — солидный, важный, заседавший в купеческой троме. Никто не знал, что его людишки промышляют грабежом, воровством, опаивают в кабаках моряков и продают их в рабство. Хе-хе, нельзя пренебрегать в этой жизни ни единым грошиком. Сколько уж лет прожил