Современный зарубежный детектив-15. Книги 1-16 - Рада Джонс

На эти вопросы я ответила без раздумий: училась в Центральной драматической школе, агент есть. Кожица помидоров легко соскальзывала с моих пальцев. Он заговорил о моем детстве: расстраивали ли меня многочисленные переезды? Я все еще думала о Лулу и, может, подсознательно перестала разделять ее опыт и свой собственный. Да, расстраивали, сказала я. Я поменяла одиннадцать школ. В каждой была своя экзаменационная комиссия, и ты переставала понимать, чего от тебя хотят. И подружиться было трудно – приходилось учиться быть самодостаточной и ни к кому особо не привязываться.

Он вручил мне нож и жестом попросил порубить помидоры, которые я только что почистила.

Я убрала миску с водой в сторону и начала орудовать ножом.

– А еще, наверное, у меня появилась привычка ни за что не держаться. Если что-то идет не так или если на меня слишком давят, я сбегаю. Ведь остаться – значит признать существование проблемы. Я просто не умею справляться с трудностями. Это не в моем характере.

– Характер не всегда высечен в камне. Люди меняются.

Он смотрел на меня по-доброму. Я издала какой-то гортанный звук.

Через минуту он спросил, близкие ли у меня отношения с родителями.

Я сказала «нет» и тут же подумала, что у Лулу отношения с родителями точно близкие: она часто о них говорила. Ее уверенность в себе и та легкость, с которой она порхает по жизни, появились благодаря тому, что ее любили, а она отвечала взаимностью. Я отложила нож. У нее были близкие отношения с родителями. Она порхала по жизни. Стол вдруг начал подниматься навстречу моему лицу. Я закрыла глаза, пытаясь успокоиться.

Воцарилась тишина, и Роб начал рассказывать о своих родителях. Они много работали и действительно хотели сделать мир лучше. Порой они «перегибали палку». В какой-то момент в доме жили девять детей одновременно. В небольшом доме. Роб делил комнату с Марком и двумя младшими братьями. Там стояли две двухэтажные кровати. Он все говорил и говорил, и спустя какое-то время, чтобы показать, что я слушаю, я сказала:

– Так, значит, вас было девять. Три родных брата и…?

– Да. Родных детей было четверо, плюс пятеро приемных. Все разных возрастов, но с характером.

– Так сколько им платили за это? Я не знаю, какие сейчас расценки, но пять приемных детей – за это должны были неплохо доплачивать.

Он смахнул порезанный лук в сковороду и, обернувшись, бросил на меня слегка нахмуренный взгляд.

– Не знаю, сколько им платили. Мне кажется, деньги для них не имели значения. Я правда так думаю. У них была миссия – помогать людям. – Он пожал плечами. – Нам, родным детям, приходилось непросто. Нам не хватало внимания. Они хотели, чтобы мы просто привыкли к такому положению дел. А мне зачастую было обидно, что приходится их с кем-то делить.

Я всматривалась в его лицо. Я никогда не думала о том, каково это – быть одним из родных детей в приемной семье. Я им завидовала. Были мы и они. Я считала, что они-то желанные, а мы – никому не нужные довески. Но теперь я поняла, что все не так однозначно: можно просто вбить себе в голову, что ты «нежеланный» ребенок, даже если в реальности это не так.

– Звучит ужасно? – спросил он.

– Мне так не кажется, – ответила я.

Роб поднялся из-за стола, поставил сковороду на плиту и, склонив голову набок, зажег конфорку. Он начал охотнее рассказывать о себе – в основном об отношениях с Марком, у которого недавно был в гостях. Отношения эти были непростыми, но они всегда ладили. Он был «одним из тех, с кем все получилось».

В моей памяти всплыла картина: Молли, заботливо укрытая одеялом, лежит на той кошмарной бархатной софе рядом с миссис Ормород.

Я вспомнила, как смотрела на нее, стоя в дверях.

– А те, с кем не получилось? – спросила я.

Немного подумав, он сказал, что те, с кем не получилось, попали в дом в более взрослом возрасте, что у них случались «неконтролируемые вспышки гнева», что они были более «травмированными».

Роб отвернулся, чтобы достать что-то из холодильника. Я подумала о том, как люди говорили, что у меня бывают «неконтролируемые вспышки гнева», а вот о Молли такого не говорили. И я подумала – может, дело не только в том, что она была младше, когда нас забрали из квартиры матери. Ведь где бы мы ни оказывались после этого – будь то в школе или на «передержке», – она была защищена от самых страшных ситуаций, способных вызывать вспышки гнева, если у тебя с этим проблемы, и защищала ее от этого я.

Я подняла взгляд и поняла, что Роб уже отыскал в холодильнике все, что нужно, и теперь наблюдает за моим выражением лица.

Он не улыбался, но губы его были слегка изогнуты, а вокруг глаз собрались морщинки. На лоб упала прядь волос. У меня снова екнуло сердце, и я испытала сильный приступ влечения.

Наконец он произнес:

– Помидоры готовы?

– Ага.

Я осторожно поднесла доску к плите, и он соскреб нарезанные помидоры в сковороду и перемешал их с размягченным луком.

От сковороды поднимался восхитительный аромат, сладкий и одновременно пикантный. Роб добавил немного соли.

– А теперь чем тебе помочь? – спросила я.

– Хм, – рассеянно отозвался он, помешивая еду. Потом поднял на меня глаза и небрежно спросил: – Кстати, а у тебя правда целиакия?

– Что?

– Да я просто заметил, как ты недавно вертела в руках кусок хлеба.

После секундного замешательства я решила рискнуть:

– Нет, у меня непереносимость глютена, но я говорю, что целиакия, потому что звучит солиднее. Так люди более серьезно относятся к этой проблеме.

– Ясно, понятно, – с мимолетной улыбкой сказал он.

Лук на стенках сковороды начинал пригорать.

– А ты еще тот детектив, – сказала я.

– Я по жизни любопытный. Это мое слабое место.

– Придется мне вести себя осторожнее.

Тогда он засмеялся:

– Тебе не о чем беспокоиться. Ты отлично справляешься, прекрасно себя контролируешь.

– Контролирую себя?

Он кивнул, а потом, наклонившись, чтобы убавить жар, сказал:

– Я единственный начал о чем-то догадываться.

Кусочек лука выпрыгнул из сковороды на пол.

Я нашла тряпку и вытерла пол. О чем он начал догадываться? Что я врала о целиакии? Или еще о чем-то?

Я положила тряпку обратно на раковину.

– Еще задания будут или я могу быть свободна?

Он ощупывал взглядом мое лицо. Я почувствовала, что краснею. Затем он прислонил деревянную ложку к бортику сковороды и отвел взгляд.

– Считай, что я освободил тебя от твоих