Месть удалась на славу - Ирина Семеновна Левит

влияния на распорядителей этого заповедника особого комфорта. Такая же красная дорожка вела и к большой, закрытой от посторонних глаз густыми елями деревянной беседке, у которой стоял с молотком наперевес Егорыч.

Мужик устрашающей внешности, мрачноватый и малословный, мастер на все руки, а значит, многими востребованный, – такие люди, по мнению следователя Грозновой, всегда видят и знают гораздо больше, чем о них можно подумать. Она свернула к беседке.

– Здравствуйте, Егорыч, – обратилась Вера к полусогнутой спине Каблукова, который прицелился молотком к отъехавшей доске беседочного ограждения.

Егорыч не спеша разогнулся, обернулся, уставился на Веру со своей верхотуры.

– Здравствуйте.

– Я хотела бы поговорить с вами.

– Говорите, – разрешил Каблуков.

– Скажите, вы лично были знакомы с Марычевым?

– Нет. Но я его видел. Я в спорткомплексе бываю регулярно. Я там по договору подрабатываю, всякие ж проблемы по хозяйственной части возникают. Но с тренером даже не говорил ни разу.

– И ничего о нем не слышали? Ну, все же мужчина молодой, видный, не женатый… женщины могли обсуждать…

– Может, и обсуждали. Только я к болтовне не прислушиваюсь.

– У вас, случайно, нет предположений кто мог убить Марычева?

– Я в предположениях, тем более случайных, не силен. Я больше по конкретному. А конкретно не знаю.

– А про бывшего тестя Марычева вы знали?

– Теперь знаю. Мне вчера Илья… Возницын… рассказал. Хотя можно было догадаться. Ради простого тренера не стали бы присылать людей с самого верха. Следователем попроще бы обошлись.

– То есть вы в курсе, что Марычев приехал в Кураевск после развода?

– Теперь в курсе. Илья рассказал. Папашу посадили, жена из дома выгнала… всякое случается. Хотя странная жена… Папаши могучего лишилась, так зачем еще и мужа гнать? Дура, наверное…

– Она его не гнала. Совсем наоборот. Когда Дымарцева арестовали, другая беда случилась. Дочь его Дина с лестницы упала, а была она беременной, семь месяцев. Родила преждевременно мальчика, сильно больного, инвалида… А Марычев с женой почти тут же развелся и вскоре в Кураевск приехал. И с того времени никаких отношений не поддерживал ни с бывшей женой, ни с сыном.

В принципе, не было никакой необходимости делиться этой информацией с Каблуковым. Но его невозмутимость и даже некоторая отрешенность вызвали желание хоть малость взбудоражить этого мужика, который (по ощущениям Веры) должен был как-то отреагировать. Впрочем, следователь сомневалась, что из Егорыча можно вытянуть нечто полезное: он, судя по всему, ничего конкретного не знает, а заниматься предположениями (как сам сообщил) не станет. Но самое главное – у Веры сработала женская солидарность. Ей хотелось показать: называя Дину Дымарцеву дурой, Каблуков занимается именно предположениями, причем в корне неверными.

И тут случилось то, чего следователь Грознова никак не ожидала.

– Вот, значит, что… – с тихой яростью прорычал Егорыч, со всего маху вогнал здоровенный гвоздь в доску ограды, после чего швырнул молоток на землю. – Ну и поделом ему, гаду, башку пробили! Сам бы с удовольствием.

– Вы это чего, Егорыч? – опешила Вера. – Вы со словами «сам бы с удовольствием» поосторожнее…

– А мне осторожничать нечего! – отрезал Каблуков. – Хоть в протокол свой запишите, хоть еще куда. Я одного такого гада знал. Не прибил, правда, нет, но очень хотелось. – Он набычился, засопел и словно еще один гвоздь вбил: – Это папаша мой.

– Ваш отец?! – растерянно произнесла Вера.

Егорыч посмотрел внимательно, вздохнул и заговорил мрачно:

– Мамка моя, конечно, по глупости мне имечко такое дала, Аполлон. Но это потому, что молодая сильно была, едва девятнадцать исполнилось, когда я родился, да еще любила сказки красивые про богов всяких читать. А вот когда через пять лет брат мой появился, его уже по-нормальному назвали, Николаем. Только беда с ним приключилась. Дауненком родился. Ну, то есть по-научному, с синдромом Дауна. Папаша как узнал, стал требовать, чтобы в роддоме оставить, но мамка ни в какую. Тогда папаша просто сбег. Появился только через год развод оформить. Мамка все бумаги ему подписала, а также бумагу, дескать, отказывается она от алиментов. Уже гораздо позже я выпытал: папаша пригрозил, что, если не откажется, он Николашу просто убьет, у него вроде дружки соответствующие появились. Ну а дальше… Мамка ведь у меня сиротой была, девчонкой замуж вышла, никакой стоящей профессией не обзавелась, а тут двое пацанов, причем один инвалид. В общем, намыкалась она… На трех работах горбатилась, чтобы не бедствовали мы. Я, конечно, пытался помогать – всякие мужицкие дела с малолетства осваивал, но все равно – пацаном еще был. Хотел после восьмого класса работать пойти, но мамка насмерть встала, чтобы десятилетку окончил. Мечтал, конечно, на инженера выучиться, но разве ж я мог себе позволить в город уехать? Да и на заочное поступить не мог. Все равно надо было бы в город ездить, а там жить, а у нас каждая копейка была на счету. Да и за Николашей постоянный пригляд требовался. Правда, в нашем техникуме все же выучился, но уже когда Николаша умер, двадцать два года ему было. А почти следом умерла мамка, ей всего-то сорок семь исполнилось. Врач в больнице сказал: весь организм у нее был изношенным. А по-простому: надорвалась мамка. – Егорыч замолчал, вновь вздохнул, и вдруг его глаза, только что печальные, наполнились злым презрением. – А лет десять назад объявился папаша. Зачуханный, облезлый, слезы давить стал. Дескать, помотало его по жизни, один-одинешенек, ни денег, ни крыши над головой, зато болячками обзавелся, виноватый он, конечно, но просит меня простить и в дом взять. Типа отец, не дядька чужой. Ну, я ему все заяснил про то, какой он отец, а на самом деле гнида. Очень хотел прям на месте придавить, но удержался. Не хватало мне из-за него в тюрьму садиться. Дальше порога не пустил, хотя Зоя моя сердобольная хотела его хоть обедом накормить. А я его на автостанцию отвел, купил билет до города да булку хлеба в дорогу, вместо Зоиного обеда. И предупредил, что еще раз около меня появится – я и тюрьмы не убоюсь. Ну а года через четыре телеграмма мне пришла аж с Урала, дескать, помер папаша, надо приехать хоронить. Так я эту телеграмму разорвал и в помойку выбросил.

Каблуков наклонился, поднял с земли молоток, аккуратно положил на перила беседки, сказал с прежней невозмутимостью:

– Меня все Егорычем зовут, хотя по паспорту я – Георгиевич. Так что все равно с папашей не соприкасаюсь. А если окажется, что тренера убил отец его брошенной жены…

– У него алиби.

– Вот и хорошо, – кивнул Каблуков и добавил: – Коли за тренером этим