Сад твоей лжи - Лиз Ньюджент

Арнольд пошел в бар и вернулся с напитками только для нас двоих, потому что остальные вспомнили, что им пора идти и у них есть дела. Я был уверен, что они просто передислоцировались в ближайший паб. Какое-то время мы с Бриджет сидели молча. Я пытался быть вежлив.

– Ну что, нравится тебе пока работа?

– Да! – лучезарно улыбнулась мне она.

– Мистер Монро хорошо к тебе относится?

– Да!

Молчание.

– У тебя есть хобби? – Я вспомнил, что задавал тот же вопрос другу по переписке из Германии, когда мне было десять.

– Да! Фотография. – Она по-прежнему бессмысленно скалилась, сверкая на меня здоровым глазом, тогда как второй смотрел в пожелтевший от никотина потолок.

Видимо, Бриджет поняла, что нужно внести свою лепту в разговор. Она говорила очень быстро, почти без пауз.

– Мне нравится фотографировать обычные вещи, знаешь? Листья, капли дождя на стекле, странно вставший стул в комнате или мусоровоз в конце улицы. Я выиграла фотоаппарат в школьную лотерею, когда мне было четырнадцать. Он оказался очень хорошим, и я пользуюсь им до сих пор.

– Класс.

– Знаешь, ты был первым, кто заговорил со мной в офисе. Я работала уже неделю, и никто, кроме мистера Монро и Джеральдины, со мной не общался, а они говорили только о рабочих делах, ну, ты понимаешь, а потом, пятого июня – я помню, потому что это день моего рождения, – мы одновременно вышли из уборных и столкнулись, и ты сказал «прошу прощения». Это было очень мило. Спасибо.

Очевидно, Бриджет была не из тех, кто часто оказывается в центре внимания.

– А потом, когда мы были в комнате отдыха, ты предложил мне сесть вместе с Салли, а она заговорила со мной, и, на самом деле, если бы не ты, то никто бы никогда со мной не заговорил!

Я знал, каково это, когда тебя игнорируют, но вот когда тебя вообще не замечают – вряд ли. Похоже, это был абсолютно другой опыт.

– Понятно. Ну, я рад, что ты приживаешься. Ты живешь рядом?

– Недалеко. У меня квартира в Рэтмайнс. На самом деле, комната. Я из Атлона[22].

– Могу я попросить твой номер? – Это меньшее, что я мог сделать.

Бриджет порылась в сумке, достала ручку и нацарапала свое имя и телефон на подставке под пиво. Вместо точки над i она нарисовала маленькое сердечко.

– Спасибо огромное! – сказала она. Если бы только отчаяние выглядело привлекательно. Она наклонила голову, ожидая поцелуя в щеку, но я намеренно ее недопонял и поправил шарф, сползший с ее шеи на плечо. Я встал и сказал, что позвоню. Она схватила сумку и пошла за мной к двери. Бриджет выжидающе на меня смотрела, и я понимал, что должен сказать, когда я позвоню, но я поступил как трус и просто помахал ей на прощание.

В тот же самый день произошло еще одно знаменательное событие. Я сидел за столом для приема первичных заявок и просматривал анкеты новых заявителей, когда на стул передо мной сел мужчина. Я не поднял на него глаз, потому что заметил что-то не то в форме предыдущего заявителя и попросил новоприбывшего подождать. Он пододвинул ко мне заполненную форму, не говоря ни слова. Я закончил со своей формой, убрал ее в папку и посмотрел на посетителя. Это был крупный мужчина, и я не сразу его узнал. Даже когда я увидел его имя наверху формы, у меня в голове не сразу щелкнуло, но когда я заглянул в его глаза, вспомнил. Джерри Дойл (по документам и по поданной форме – Джеральд), отец Энни Дойл. Сколько времени я потратил, изучая те газетные вырезки с пресс-конференций! За минувшие годы он лишился части шевелюры, а та, что осталась, поседела. Его лицо стало более красным и опухшим, чем я помнил. Я кашлянул и заерзал на стуле. Извинился и вышел через заднюю дверь, чтобы глотнуть воздуха. Меня тошнило, но я заставил себя успокоиться и вернуться за стол. Я проверил все его данные в анкете. Мне казалось, что я вижу его скорбь, его тоску по Энни. Он расстался со своей женой Полин.

– Иждивенцы? – спросил я.

Он глубоко вздохнул и ответил:

– Нет. Две дочери, но они уже выросли, Энни и Карен.

Разговаривая с ним, я чувствовал, насколько ему стыдно первый раз в жизни оказаться безработным. Я сделал все, чтобы ему стало полегче.

– Это не ваша вина! – говорил я с деланой уверенностью. – Просто так сейчас идут дела, но скоро экономика снова наберет темпы!

Он улыбнулся мне. У меня в руках была его трудовая книжка, свидетельство о рождении, адрес, его номер налогоплательщика, сведения о прошлых работах. Ему потребовалась помощь, чтобы подать заявку. Он признался, что не очень хорошо читает и пишет и всю жизнь занимался ручным трудом. Джерри устроился подручным в пекарню Фэллона в 1966 году и с тех пор там работал. До этого он был дорожным рабочим в «Дублин Корпорейшн». Старый мистер Фэллон, которому принадлежала пекарня, уже давно терял на ней деньги и был слишком стар, чтобы работать там самостоятельно. Продать ее как действующее предприятие не удалось, потому что покупателей не оказалось. Так что мистер Фэллон прекратил платить аренду за помещение и просто закрыл лавку. Жена Джерри ушла от него и переехала жить к сестре, а он остался в муниципальном семейном доме на Пирс-стрит недалеко от нашего офиса. Сбережений у него не было. Он никогда много не зарабатывал, и все вырученное всегда уходило на дом и семью. После расставания он неизменно пересылал Полин ровно половину своего заработка. Она работала в газетном киоске, но из-за своего состояния вынуждена была выйти на преждевременную пенсию.

– Состояния? – переспросил я.

– Да, она часто расстраивается.

– Жаль это слышать.

Мне действительно было жаль, и я прекрасно знал причину депрессии Полин Дойл. Мне захотелось что-нибудь сказать Джерри, дать понять, что я отчасти понимаю его боль, но я промолчал.

Закончив с оформлением, мы поднялись и пожали друг другу руки.

– Спасибо, – сказал он, – что упростили мне задачу. Я несколько месяцев трясся в ожидании этого дня.

– Я понимаю. Никому не хочется здесь оказаться.

Выйдя из бара в тот вечер, я не пошел в кафе с едой навынос, а направился в сторону Пирс-стрит и полчаса простоял напротив дома Джерри Дойла. Я запомнил адрес, увидев его в анкете. Это было здание из красного кирпича, построенное в 1960-е годы на государственные средства. Две спальни. Поскольку Джерри жил один в семейном доме, формально