Инженер смерти - Валерий Георгиевич Шарапов

Варя подняла голову, посмотрела на Кочкина с недоумением. Взяла карандаш и написала: «Какая операция? Его арестовали. Избили».

Кочкин взял лист, дописал: «Так и задумано. Он ловит Инженера».

Варя читала, и лицо ее менялось — от недоумения к надежде, от надежды к страху. Она написала дрожащей рукой: «Я знала, что он не вор».

Кочкин показал большой палец и написал: «Он следователь. До конца».

Варя закрыла глаза, прижала платок к губам, чтобы не расплакаться навзрыд. Потом открыла глаза и быстро написала: «Почему мне не сказал? Почему я должна была думать…»

Кочкин перехватил лист: «Никто не должен знать. Даже вы. Инженер следит. Если бы вы знали — выдали бы себя».

Варя читала, и слезы текли по ее щекам. Она вытерла их рукавом и написала: «Что мне делать?»

Кочкин взял лист и написал крупно, подчеркнув дважды: «Вы должны написать Аркадию письмо. Передать через дежурного. Я договорился».

Варя прочла и написала: «Какое письмо?»

Кочкин долго смотрел на нее. Потом написал медленно, тщательно выводя каждое слово: «Письмо с отречением от него. Полное ненависти и презрения. Вы должны проклясть его. Назвать предателем. Сказать, что не хотите его больше видеть».

Варя читала, и лицо ее каменело. Она подняла глаза на Кочкина — в них был ужас.

Кочкин написал дальше: «Инженер следит. Его люди везде. Они читают все. Если письмо будет фальшивым — поймут. Если вы напишете, что любите его, что ждете — все рухнет. Аркадий погибнет. Вы должны убедить их в своей уверенности, что он хотел продать пистолеты».

Варя читала, и руки ее дрожали. Она написала: «Я не смогу».

Кочкин подчеркнул свои слова дважды и написал рядом: «Должны. Иначе все будет зря».

Варя смотрела на эти слова. Потом написала: «Аркадий поймет, что это ложь?»

Кочкин написал: «А вы разве в этом сомневаетесь? Но ему будет больно. Очень больно. Но он поймет. И выдержит».

Варя положила карандаш. Закрыла лицо руками. Плечи ее вздрагивали. Кочкин стоял рядом, молча, не прикасаясь к ней.

Потом Варя подняла голову, вытерла слезы и написала последнее: «Что именно я должна написать?»

Кочкин перевернул лист и написал несколько фраз — коротких, жестоких, полных презрения. Протянул Варе.

Варя прочла. Отступила на шаг, снова покачала головой.

Кочкин подошел к ней, крепко сжал ее руку и посмотрел в глаза — твердо, требовательно, без жалости. Варя смотрела на него, и в глазах ее был ужас, непонимание, отчаяние. Но он не отпускал ее руку. Смотрел. Ждал.

Варя отвернулась, подошла к окну. Стояла, глядя в темноту, на огни домов, на пустой двор внизу. Кочкин замер у стола, не двигаясь, не произнося ни слова.

Прошла минута. Две. Три.

Потом Варя медленно повернулась и подошла к столу. Села на стул. Кочкин положил перед ней чистый лист бумаги и карандаш.

Варя взяла карандаш. Долго держала его над бумагой, не решаясь. Потом начала писать. Писала медленно, старательно выводя каждую букву. Кочкин стоял рядом, глядя через ее плечо.

Она закончила, положила карандаш и откинулась на спинку стула. Кочкин взял лист, прочел написанное, сложил вчетверо и спрятал во внутренний карман кителя, висевшего на спинке стула.

Варя встала. Они стояли друг напротив друга в тишине маленькой комнаты, и только за стеной слышались голоса соседей, звон посуды, чей-то смех.

Потом Варя шагнула вперед и прижалась лицом к его груди. Кочкин замер. Он не обнял ее, только застыл как статуя, глядя в стену, и чувствовал, как она дрожит.

Они стояли так долго — неподвижно, молча, в этом странном объятии, в котором не было ни нежности, ни тепла. Только отчаяние. И решимость.

Потом Варя отстранилась, вытерла глаза рукавом и пошла к двери. Кочкин не остановил ее. Только проводил взглядом.

Дверь закрылась. Кочкин остался один. Он достал из кармана сложенный лист, развернул и еще раз прочел.

А за окном темнела Москва — тихая, ничего не знающая, спокойная. И только двое людей знали, что минуту назад было принято решение, после которого пути назад уже не будет.

Глава 49. За что мы воевали

Кушнир ударил снова — в живот, коротко, точно. Никитин согнулся, упал на колени. Кушнир схватил его за волосы, дернул голову вверх.

— Последний раз спрашиваю, — сказал он тихо. — Где встреча? Кто покупатель?

Никитин хрипел, пытаясь отдышаться. Кровь текла из разбитой губы, капала на пол.

— Не знаю, — выдохнул он. — Не знаю…

Кушнир отпустил его, и Никитин снова упал. Кушнир прошелся по комнате, остановился у стола, закурил. Смотрел на Никитина сверху вниз — долго, оценивающе.

— Знаешь, Аркадий, — сказал он задумчиво, — я все думаю: ты правда настолько глуп? Ты правда думал, что от продажи дюжины несчастных револьверов сможешь купить квартиру в Москве? Наганы идут по семь сотен штука. Но это голые, без ништяков. На Таганке за чистяк, будто с завода, две с половиной дадут. Но у тебя не чистяк. У тебя засвеченные ментовские стволы. Пятьсот за штуку максимум. А квартира — ну, если менять с доплатой — это двадцать пять тысяч. Или ты совсем арифметику забыл?

Никитин молчал, лежа на полу.

— Или ты врешь, — продолжал Кушнир. — И пистолеты — это только начало. Правильно я думаю?

Никитин не ответил.

Кушнир затушил сигарету, подошел к нему и ударил ногой в бок — не сильно, но болезненно.

— Я спрашиваю, правильно?

Никитин медленно поднялся на колени, потом сел, прислонившись к стене. Лицо его было разбитым, в крови, но глаза смотрели твердо. Кушнир отошел к столу, сел на край, скрестив руки на груди. Смотрел на Никитина долго, задумчиво. Потом достал из кармана сложенный лист бумаги и бросил Никитину на колени:

— Вот. Тебе письмо.

Никитин взял лист, развернул. Читал медленно, и лицо его каменело. Это было письмо от Вари. Короткое. Жестокое.

«Аркадий. Я не хочу тебя больше знать. Ты предатель. Ты опозорил меня и дочь. Не пиши мне. Не ищи меня. Для меня тебя больше нет. Варвара».

Никитин сжал лист в руке. Закрыл глаза. Кушнир смотрел на него и усмехался.

— Вот так, Аркадий. Даже жена от тебя отвернулась. На что ты надеешься, не понимаю. Я буду продолжать тебя избивать, пока ты не скажешь правду.

— Да, — прохрипел Никитин. — Это только начало…

Кушнир с интересом посмотрел на бывшего товарища внимательно.

— Ну вот. Ты начинаешь умнеть. Дальше говори.

— Это только начало, — повторил Никитин хрипло. — На меня вышел человек. Ему нужны двести