Роковой саквояж - Елена Дорош

Весной под Астраханью вот так же затонул пароход! — перебивая друг друга, с жаром трещали глупые бабы. — Сначала сказали, что задержка из-за груза. Груз, мол, ждем! А потом выяснилось, что в судне пробоина с телегу! Так никто спастись не смог! Никто! Все, как есть, потонули! А капитан первым! Сказал, что все равно ему жизни не будет, и сиганул в воду на глазах у команды! И не выплыл, представляете, господа!

Господа качали головами, толстуха бледнела, то и дело хватаясь за щеки, и ни один не догадался спросить, откуда стали известны леденящие кровь подробности, если все до одного бывшие на судне погибли.

Несколько пассажиров из второго класса поднялись на верхнюю палубу и остановились, тревожно прислушиваясь к разговору. Были среди них и те четверо, что Аникей выделил в качестве подозрительных. Киселев встал так, чтобы наблюдать за всеми одновременно и в то же время не спускать глаз со своей каюты. Как бы в толпе не попытался кто-то вскрыть замок!

В тревожном ожидании прошло несколько часов, но на ужине капитан объявил, что все проблемы решены, и в полночь «Пушкин» отправится дальше, по пути нагнав отставание.

Успокоившаяся публика с аппетитом поела и разошлась по каютам.

Аникей Гаврилович немного постоял возле своей двери, глядя на вечернюю Кострому и радуясь, что еще один день прошел без приключений, а затем отправился на покой.

Перед тем как улечься, он немного пригубил из початого штофа и наконец с удовольствием вытянул ноги на узкой койке.

Перед сном успел подумать, что толстякам на подобных лежанках спать неудобно, а его конституция субтильная, потому, хоть на спине лежи, хоть коленки поджимай — все одно хорошо.

Под шум волн веки быстро начали тяжелеть. Аникей Гаврилович повернулся набок и положил под щеку ладонь…

Судно все еще стояло у причала, когда дверь каюты неслышно отворилась, и темная фигура, переступив через порог, молча двинулась к спящему человеку, держа в руках носовой платок.

Наверное, будь Аникей Гаврилович настроен чуть менее тревожно, он бы так и остался лежать на узкой койке, усыпленный.

Однако же вышло иначе.

Рука с платком потянулась к его лицу, но в самый последний момент Аникей Гаврилович открыл глаза и, машинально оттолкнув руку, сел. Сознание включилось не сразу, а в тот миг, когда показавшаяся странно бесформенной туша навалилась, норовя сунуть платок в нос. Запах ударил в ноздри, но Аникей Гаврилович успел отвернуть лицо, и платок ткнулся в переборку позади.

Его положение было хуже: нападавший давил сверху, а ему приходилось отбиваться сидя. К тому же с первых мгновений стало очевидно: злодей силен. В темноте не было видно его лица, только очертания крупной фигуры в балахоне. Аникею Гаврилович попытался встать, чтобы стать, по крайней мере, на равных, но удалось это только после того, как он в отчаянии укусил нападавшего за руку. Вскрикнув, тот ослабил хватку, и Киселев, оказавшись на ногах, стал теснить его к двери. Почему-то Аникею не пришло в голову позвать на помощь. Молча пыхтел, отпихивая противника от койки, под которой стоял саквояж.

Тот, однако, ретироваться не собирался, наоборот, давил все сильнее и наконец удачным ударом повалил жертву на пол.

На несколько мгновений Аникей Гаврилович потерял сознание, а очнувшись, увидел, что злодей нагнулся и лезет под койку. Собрав все силы, Киселев, не вставая, двумя ногами изо всей силы пнул подлеца под зад.

Злодей сунулся головой в переборку, глухо взвыл, развернувшись, взмахнул саквояжем, норовя попасть Киселеву прямо в голову, но промахнулся и под тяжестью груза сам упал на четвереньки.

Завязался новый раунд борьбы. В какой-то момент Аникею удалось сорвать с головы противника шапку, он глянул и оторопел: прямо перед ним кривилось от натуги и злобы лицо толстухи, а шапкой оказался капор. Жесткие поля смялись в пылу драки, мантоньерки развязались, вот он и съехал, открыв взъерошенные короткие космы и красную потную рожу. Самую гнусную рожу на свете!

Аникей Гаврилович так разозлился, что сил прибавилось. Обеими руками он вцепился вражине в волосы и дернул так, что толстуха завыла в голос, однако рук не расцепила и саквояж не выпустила, а рванулась и, поднявшись на ноги, бросилась вон.

Аникей Гаврилович, вскочив, кинулся следом, пытаясь схватить саквояж.

Это было поистине удивительно: толстуха с такой легкостью неслась по палубе, будто не было у нее в руках пудового груза. Аникей едва поспевал за ней налегке. Тетка рвалась к пристани, собираясь перескочить на дебаркадер. Киселев настиг ее перекинувшей одну ногу через бортик.

Это и помешало замыслу. Враскоряку она не сумела противостоять ему.

Подбежав, Аникей Гаврилович, не раздумывая, со всех сил ударил гнусную бабу кулаком в лицо. Толстуха дернулась и выронила саквояж. Тот упал в воду без всплеска и тотчас пошел ко дну.

В горячности Киселев ударил снова, и баба, покачнувшись, упала следом в узкую щель между бортом и краем пристани. Мелькнули панталоны и крепкий мужской башмак.

Бах!

Звук был таким страшным, что Аникей Гаврилович сразу пришел в себя.

Перевесившись через поручни, он с ужасом глянул вниз и увидел, как толстуха погружается в воду, оставляя на поверхности пузырь из раздувшегося салопа.

С минуту Киселев стоял, тупо глядя на место падения, но злодейка так и не всплыла.

Аникей Гаврилович выдохнул и посмотрел по сторонам. Странно, но вокруг было необычно тихо. Словно все специально притаились, чтобы не мешать их с толстухой борьбе.

И на пристани тоже будто бы пусто. Выходит, никто ничего не видел?

Аникей Гаврилович перекрестился и утер с лица пот.

Может, оно и к лучшему.

Оставалось понять, что стало с саквояжем.

По углам дебаркадера были установлены фонари. Горели только два, но и их света было достаточно, чтобы убедиться: дно вокруг пристани выложено крупными камнями. Если саквояж упал прямо за бортом, то на камни. Следовательно, сразу течением не унесет и песком не накроет.

А раз так, его можно найти.

Нет, не так! Саквояж следует найти обязательно, и он это сделает!

Иначе можно не возвращаться.

Вообще.

Ведь свидетелей тому, что случилось, нет.

А значит, не докажешь, что он не сам украл этот злосчастный саквояж.

Никто не поверит, что простой страховой агент не польстился на пуд чистого золота в слитках.

Господи, спаси и помилуй мя грешного!

Ровно через пятнадцать минут на пароходе все оживилось. Забегали матросы, раздался гудок, капитан в рупор скомандовал «отдать швартовы», и «Пушкин», еще раз прогудев на прощание, медленно отошел от костромской пристани.

А утром после завтрака на