Убийственно розовый сад - Диана Пенроуз

И сейчас, стоя у окна своего магазина, Пенелопа с удивлением ловила себя на мысли, что в этом году ей впервые с момента кончины отца по-настоящему захотелось сходить на конкурс. Хотя бы в качестве зрителя. Причина была проста и весома: в этом году у Джона Франклина появился настоящий соперник. Им оказался Уильям Корнуэлл – такой же молодой и амбициозный садовод, прибывший в Розмари-Хилл из соседнего городка Сент-Мэри-Кроу специально ради состязания. В жизни деревни, где главными событиями были смена сезонов и воскресные ярмарки, фестиваль давно уже стал не просто конкурсом. Это был театр, где на фоне роз разыгрывались человеческие драмы, плелись интриги и репутации могли как взлететь до небес, так и рассыпаться в прах.

Мысль о том, чтобы увидеть, как чей-то новый талант бросит вызов заносчивому Франклину, была заманчивой. Однако судьба распорядилась иначе. Крупный заказ на праздничную композицию именно для дома Франклинов, заставил ее остаться. Ирония ситуации не ускользнула от Пенелопы. Очевидно, семья Франклинов не допускала возможности поражения.

Так что она вернулась к своим лилиям, и в ее распоряжении оказался лучший, хоть и отдаленный, зрительный зал – собственное окно. Судя по оживленному движению у подножия холма и сосредоточенным фигуркам жюри, перемещавшимся между экспонатами, оценка подходила к концу. С минуты на минуту должны были объявить победителя. Пенелопа знала, что затем лучшие розы поднимут на специальные деревянные постаменты, похожие на подиумы для чемпионов. Рассмотреть с такого расстояния, чье именно лицо озарится триумфом, было невозможно. Но сам момент – этот кульминационный всплеск эмоций, торжественную тишину, сменяющуюся аплодисментами, – она видела отлично.

Дальнейшие события развивались стремительно и тревожно. Сначала Пенелопе показалось, что до нее донесся всплеск ликующих криков – значит, победитель объявлен. Но мгновение спустя она с холодом в животе осознала: в этих звуках не было радости. Это был слившийся воедино гул испуга и недоумения. Она прильнула к стеклу, следя за тем, как десятки маленьких фигурок внизу, у подножия холма, бестолково засуетились. Одни, словно испуганные муравьи, разбегались от деревянного помоста, другие, напротив, сбивались в плотную, беспокойную толпу в его центре.

Инстинктивно Пенелопа распахнула окно. Порыв внезапно налетевшего ветра донес до нее еще более отчетливый взволнованный гомон, в котором прорезались отдельные испуганные возгласы. Воздух вокруг, еще минуту назад напоенный покоем, словно сгустился, наполнившись липкой, щекочущей нервы тревогой.

Пенелопа стремительно развернулась и почти бегом поднялась по узкой лестнице в свою спальню на втором этаже. В нижнем ящике прикроватной тумбочки, под стопкой старых журналов, лежала ее детская подзорная труба – реликт давнего увлечения, когда она по вечерам пыталась разглядеть на темном небе далекие созвездия, названия которых заучивала вместе с отцом. Тогда звезды казались ей такими же загадочными и манящими, как головоломки в ее любимых книжках.

Она схватила легкий, обтянутый кожей цилиндр, стремглав спустилась вниз и, прислонившись к косяку двери, приложила окуляр к глазу. Дрожащими пальцами принялась крутить колесико наводки на резкость. Труба была совсем любительской, и картинка подрагивала, но все же сократила расстояние между Пенелопой и разворачивающейся драмой настолько, что общая картина прояснилась.

Толпа на холме не рассеивалась, а, наоборот, росла, и в ней, словно белые островки, заметались люди в медицинских халатах. Сердце Пенелопы екнуло. Происходило что-то серьезное. И явно нехорошее.

Первой, почти машинальной мыслью было: «Миссис Эджкомб». Бывшая учительница Пенелопы, а ныне почтенный, глубокоуважаемый член жюри, разменявший девятый десяток, могла почувствовать себя плохо от волнения или жары. Возраст, все-таки. Эта мысль вызвала приступ тянущей жалости.

Но в следующую секунду ее ухо, настроенное на далекий гул, уловило нечто, не вязавшееся с образом внезапного недомогания пожилой леди. Это был не приглушенный ропот сочувствия, а резкий, пронзительный визг, сорвавшийся с чьего-то голоса, и следом – короткий, отрывистый мужской крик, больше похожий на ругань, чем на призыв о помощи. В этих звуках была энергия внезапного шока, необъяснимого и пугающего происшествия.

Не раздумывая больше, Пенелопа сунула подзорную трубу в широкий карман передника, на ходу накинула длинный вязаный плащ цвета хмурого неба, висевший в прихожей на медном крючке в виде голове лисы, и вышла на улицу, направившись прямиком в эпицентр тревоги.

Дорога на холм, знакомая до каждой кочки, в тот день казалась иной. Два километра, которые в обычный день она проходила неспешным шагом, теперь требовали усилий. Сначала она шла быстро, почти бежала по твердой земле улочки, но, по мере того как путь начинал подниматься в гору, дыхание ее сбилось, в груди закололо. Она сбросила скорость, но не остановилась, упрямо переставляя ноги по давно утоптанной тропе, петляющей между участками. Плащ развевался за ней, цепляясь за сухие ветки придорожного терновника. Она чувствовала, как учащенно бьется сердце – от подъема, от спешки, от нарастающего с каждым шагом предчувствия беды. Воздух, еще недавно казавшийся таким теплым и спокойным, теперь обжигал легкие. До вершины оставалось совсем немного, и оттуда доносились нестройные, тревожные голоса.

И вдруг прямо из-под ног, из-под густого куста боярышника, выпорхнуло большое оранжевое пятно, заставившее ее вздрогнуть и чуть не вскрикнуть.

– Персиваль! – вырвалось у нее срывающимся от напряжения голосом.

Вид у кота был самый что ни на есть потрепанный. Вся его обычно ухоженная шубка была усеяна цепкими репейниками и сухими колючками, будто он только что продирался сквозь самые непролазные дебри. Однако это не привлекло бы ее пристального внимания, не будь на коте кое-чего другого.

Она присела на корточки, и кот тут же уткнулся ей в колени, принимаясь громко и требовательно мурлыкать. На изящном кожаном ремешке ошейника, том самом, что украшал маленький медальон с его полным и гордым именем, болтался чужеродный предмет – светлая садовая перчатка из тонкой ткани. Она зацепилась за звено, державшее медальон, и безвольно свисала, напоминая призрачную, пустую руку.

Сердце Пенелопы на мгновение замерло. «Вполне логично», – подумала она, отгоняя нарастающую дрожь. Обычный расходный материал с конкурса, каких десятки. Любопытный кот, который знал Розмари-Хилл как свои восемнадцать пальцев и бродил повсюду без спроса, легко мог зацепиться за такую вещь. Разум настойчиво твердил, что в этом нет ничего удивительного. Но стоило ее пальцам, холодным и влажным от волнения, медленно и аккуратно отцепить перчатку, как все логичные доводы разом потеряли силу. Она развернула ее, и взгляд сам упал на внутреннюю часть ладони. В самом центре, там, где под тканью на руке неведомого владельца линия жизни могла