Убийственно розовый сад - Диана Пенроуз

В тот же самый миг с вершины холма, словно в подтверждение ее дурных предчувствий, донесся новый пронзительный вопль – на этот раз явно женский, полный самого что ни на есть неподдельного ужаса. Пенелопа резко подняла голову, сжимая в руке окровавленную перчатку. Прежняя тревога разом кристаллизовалась, превратившись в ледяную, острую уверенность: то, что случилось на холме, не было простым несчастным случаем. И теперь у нее в руках лежала первая немая и оттого еще более жуткая улика.

Глава 2

На следующее утро Пенелопа сидела во дворе своего дома-магазина в старой отцовской качалке. Скрип дерева был ровным и успокаивающим, будто отбивал такт для ее мыслей. Воспоминания о вчерашнем дне уже не вызывали прежнего ужаса, но на смену ему приползла тень холодного, настойчивого подозрения.

До открытия магазина оставалось минут пятнадцать, и она знала – сегодня предстоит трудный день. Тем не менее, она не стала отказываться от своего утреннего ритуала: чашка облепихового чая с долькой апельсина и мерное покачивание.

«Скрип-скрип», – раскачивалось кресло, будто ведя с ней безмолвный диалог.

Вперед: сердечный приступ.

Назад: всего тридцать три года…

Вперед: второе место.

Назад: впервые за много лет.

Вперед: но ведь всего лишь второе!

Назад: но для него это – сокрушительный удар.

Вперед: неужели настолько сокрушительный, чтобы рухнуть замертво, едва взяв в руки серебряную розу – награду второго места?

Она сделала глоток терпкого чая, и взгляд ее упал на приоткрытую дверь в кладовку, где вчера она спрятала ту самую, найденную Персивалем перчатку.

Конечно, вчера, поднявшись на холм уже тогда, когда первая паника схлынула и осталась лишь гнетущая тишина, она сразу же обратилась к полиции и показала свою находку. Однако офицер, выслушавший ее, лишь устало вздохнул и сделал несколько небрежных пометок в блокноте. Джона Франклина, чье имя знал каждый в Розмари-Хилл, к тому моменту уже увезли. Врачи скорой помощи лишь разводили руками: да, случай печальный, но, увы, не уникальный. Сердечный приступ в таком возрасте – а предварительное заключение было именно таковым – не такая уж редкость, как может показаться на первый взгляд.

Когда Пенелопа подбирала с земли окровавленную перчатку, она еще не знала официальной версии о сердечном приступе. Лишь смутное предчувствие и капля крови заставили ее дотошно предъявить находку властям.

Пенелопу не стали откровенно высмеивать, однако ее слова явно не произвели того эффекта, на который она рассчитывала. Офицер, молодой и уставший, смотрел на перчатку без особого интереса.

– Видали мы такие, – произнес он, лениво вертя находку в руках. – Стандартная белая тканевая перчатка. У каждого второго жителя Розмари-Хилл такая найдется, особенно сейчас, во время фестиваля. Ее кто угодно мог обронить в этой неразберихе. Спасибо, конечно, за бдительность, мисс Дэй, но вряд ли это имеет какое-то отношение к случившемуся.

Его тон был вежливым, но в нем явно звучало снисхождение. Пенелопа кивнула, сделав вид, что согласна с его доводами, и оставила перчатку у себя, приняв безразличный взгляд полицейского за молчаливое разрешение.

Вернувшись домой, Пенелопа направилась в сарай во дворе. Там, в дальнем углу, под стопкой старых, покрытых пылью цветочных горшков, она аккуратно спрятала свою находку, предварительно завернув ее в чистый льняной лоскут. Возможно, полиция и была права. Возможно, это всего лишь совпадение. Но что-то внутри подсказывало ей, что на этом клочке ткани может быть написана совсем другая история – та, которую все остальные предпочитали не замечать.

Из собственных мыслей Пенелопу вырвал один из самых любимых звуков. Если бы ее попросили описать, она бы сказала, что это нечто среднее между мягким нажатием пианинной клавиши, коротким мурлыкающим моторчиком и тихим шуршанием шелковой ткани. В репертуаре Сэра Персиваля было не так уж много звуков, но каждый из них с безошибочной точностью сообщал о его настроении и намерениях. А этот, горячо любимый Пенелопой, всегда означал, что кот переживает за нее.

Грациозным, почти невесомым прыжком Персиваль запрыгнул ей на колени, отчего кресло в очередной раз ритмично скрипнуло.

– Сильно тут не располагайся, Сэр Персиваль, – сказала она, с легкой улыбкой выдыхая накопленное напряжение. И тут же взглянула на свои немного архаичные наручные часы в бронзовом корпусе.

– Нам скоро открываться, а день сегодня предстоит длинный.

Тем не менее, со стороны улицы, там, где был вход в магазин, не доносилось ни торопливых шагов, ни взволнованных голосов – ничего из того, что неизменно сопровождало утро после такого события, как вчерашнее. Эта непривычная тишина была даром, и Пенелопа решила позволить себе эти последние десять минут покоя.

Она медленно раскачивалась в кресле-качалке, устроенном на небольшом деревянном настиле под сенью старого клена. Одна рука лежала на теплом рыжем коте на ее коленях, пальцы бессознательно ворошили шелковистую шерстку. Октябрьское утро было на удивление теплым, и двор купался в мягком, золотистом свете. Длинные тени от сарая и забора лежали на земле, словно нарисованные тушью. Воздух был напоен сладковатым ароматом спелых яблок, падавших с раскидистой яблони в углу участка, и горьковатым дыханием увядающих георгинов у забора. Последние листья на клене, уже тронутые багрянцем, лениво кружились в воздухе и с тихим шорохом ложились на поблекшую траву. Солнечный луч, пробиваясь сквозь кружево листвы, медленно полз по лужайке.

В эти мгновения Пенелопа намеренно ни о чем не думала, просто дышала этим покоем, следила за игрой света и тени. Так, в тихом уединении своего сада, она по крупицам собирала силы для предстоящего долгого дня.

Когда минутная стрелка указала на цифру три, Пенелопа поднялась. Персик с недовольным коротким бурчащим звуком, выражавшим весь спектр кошачьего разочарования, спрыгнул с ее колен и величественной походкой направился к задней двери.

Она обошла дом по узкой, вытоптанной в траве тропинке. Площадь ее дома-магазина была совсем небольшой, однако с учетом заднего двора, который служил ей и убежищем, и мастерской, и главным источником вдохновения, владения Пенелопы казались ей целым миром. Прямо у выхода из дома располагались две аккуратные теплицы – их стеклянные стенки, запотевшие за ночь, сейчас мягко поблескивали в утренних лучах. В одной зрели капризные орхидеи и азалии, в другой – шелковые шапки хризантем и выгоночные луковичные, которые она готовила к зимним праздникам.

Сам сад, хоть и тронутый осенней прохладой, отнюдь не был пустым.