Адепты Формы - Ярослав Кирилишен

Леван взял папку, не открывая, и произнес:

— Одно условие…

— Слушаю.

— Моя семья вне этого. Всегда.

Лоренце посмотрел спокойно и серьезно.

— Это не условие, Антон. Это ваша граница, и мы ее уважаем.

Антон Леван кивнул. Этого достаточно. Он посмотрел на пустую аудиторию, где только что говорил студентам о выборе как об историческом понятии, и понял, что теперь ему предлагают заняться выбором как практикой.

— Хорошо, — ответил он. — Я согласен.

Лоренце чуть наклонил голову.

— Тогда добро пожаловать в орден, — тихо произнес доминиканец. — Теперь вы будете смотреть не на прошлое, а на то, что еще можно спасти.

Антон опустил глаза на папку и впервые за пять лет почувствовал не тревогу, а ясность.

Глава 2

Род прежде всего

Свеча оплывала. Воск стекал по серебряному подсвечнику, застывая неровными наплывами. Это напоминало графу Фридриху фон Хольштайну слёзы, которые он не позволял себе пролить.

Он сидел в кабинете, уставившись на разложенные перед ним бумаги. Цифры расплывались в танце теней от умирающего пламени, но Фридрих не нуждался в дополнительном свете, чтобы понять их значение. Он знал каждое число в документах наизусть, выучил за эти бессонные недели, как молитву.

Двадцать три тысячи гульденов долга герцогу Баварскому. Восемь тысяч — банкирам из Аугсбурга. Четыре тысячи — венецианским купцам. Еще семь — мелким кредиторам, чьи имена сливались в единый гул требований и угроз. Сорок две тысячи гульденов. Сумма достаточная, чтобы купить три замка или снарядить небольшую европейскую армию. Сумма, которой у него нет.

Корабль «Святая Мария», отплывший весной в Индию, должен был вернуться в августе 1687, набитый пряностями, шелком, индиго. Только одна эта поставка покрыла бы все долги и принесла прибыль. Фридрих поставил на успех этого рейса всё: деньги, заложенные земли, будущее рода.

Но «Святая Мария» не вернулась. Сначала пришли слухи о шторме у берегов Африки, потом говорили о пиратах в Индийском океане. Затем молчание, тяжёлое, как надгробная плита. Корабль пропал, как пропали и надежды графа.

Фридрих встал и подошел к окну. За толстым стеклом чернела октябрьская холодная, беспощадная ночь. Внизу, в долине, тлели огни его деревни, деревни Хольштайнов вот уже двести лет. Его люди. Его земля. Его ответственность. Его жизнь.

Через две недели герцог пришлет своих людей. Если долг не будет погашен, то фамильный замок конфискуют. Земли отберут. Ему придется покончить с собой. Жена уйдет в монастырь. Сына заберут в услужение кому-то из вассалов герцога. Это будет конец всему. Род Хольштайнов, переживший Тридцатилетнюю войну, чуму, императорскую немилость, падет не от меча, а от пера нотариуса.

— Прости меня, отец, — прошептал Фридрих в темноту.

Его отец, старый граф Вольфганг, умер три года назад, так и не оправившись от ранения, полученного в битве при Сен-Готарде.

Перед смертью он взял сына за руку и прошептал:

— Храни род, Фридрих. Что бы ни случилось. Род — это всё, что у нас есть. Всё остальное — пепел.

Фридрих хранил, пытался развивать его, вкладывал деньги в торговлю, потому что военная служба больше не приносила ни славы, ни богатства. Заключал торговые союзы. Женился на дочери богатого купца из Нюрнберга, получив приличное приданое. Всё делал правильно.

И всё равно проиграл.

Он вернулся к столу, взял тяжёлый ключ. Железо холодное, почти ледяное. Фридрих сжал его в ладони, словно пытаясь согреть, и направился к двери. Замок еще спал. Слуги разошлись по своим комнатам. Жена, его Элеонора, не знающая, насколько близка катастрофа, уже час как легла. Сын, маленький Кристоф, сопел в детской под присмотром кормилицы.

Кристоф. Ему всего четыре года. Светлые кудри, смеющиеся глаза, полные доверия к миру. Мальчик, который однажды должен бы стать графом, хозяином земель, защитником рода, продолжателем древней линии Хольштайнов. Теперь он станет нищим, если Фридриху не удастся найти выход.

Граф прошел по темному коридору, спустился по узкой винтовой лестнице. Камень под ногами был стерт поколениями его семьи. Сколько его предков ходило здесь? Сколько рук касалось этих стен? Сколько мудрых и безрассудных, благородных и жестоких решений принималось в этих комнатах?

Он дошел до двери в восточном крыле. Тяжёлая дубовая створка, окованная железом. Семейная часовня. Место, куда Хольштайны приходили молиться, каяться, просить заступничества святых. Сегодня Фридрих пришел просить о другом.

Ключ повернулся в замке со скрипом. Дверь открылась, выдохнув в лицо графу запах ладана, пыли и чего-то еще более старого, почти забытого. Он закрыл за собой дверь на засов.

Часовня невелика. Десять рядов скамей, алтарь с распятием, витражное окно, на котором в дневном свете проступал образ Святого Михаила, поражающего дракона. Сейчас, в ночи, окно было черным провалом, и ангел казался пустым силуэтом, лишенным черт и наблюдавшим за графом из темноты.

Фридрих подошел к алтарю, опустился на колени. Опустился не для молитвы. Он нащупал в основании каменной плиты скрытую выемку и надавил. Что-то щелкнуло, и плита чуть сдвинулась.

Граф уперся плечом, толкнул. Камень поддался неохотно, скрипя и царапая пол. Под ним открылась ниша. Не глубокая — по локоть. Внутри лежала старая книга в потрескавшейся кожаной обложке. На ней не было видно названия. Только символ, выжженный на коже, напоминавший круг с точкой в центре, от которой расходились пара лучей. Фридрих знал эту книгу. Видел ее лишь однажды, когда отец, незадолго до смерти, привел его сюда и показал тайник.

— Это книга нашего рода, — раскрыл тогда тайну старый граф. — Здесь записи. Договоры. Цены. Наш род древний, Фридрих. Старше, чем ты думаешь. И у нас есть… способы, которыми пользовались наши предки, когда выхода не оставалось.

— Какие способы? — спросил тогда молодой Фридрих.

Отец долго молчал, потом добавил:

— Надеюсь, тебе никогда не придется узнать.

Но теперь пришлось.

Граф достал книгу, положил на алтарь. Обложка тяжёлая, неприятно шершавая. Он открыл ее. Страницы пожелтели от времени. Текст написан на латыни, готический шрифт, местами размытый, словно на бумагу проливали воду или слёзы.

Первая запись датирована 1456 годом:

«Anno Domini MCDLVI. Ego, Konrad von Holsteyn, in tempore pestilentiae…»

Фридрих пролистал дальше. Записи шли одна за другой. Разные руки, разные годы. Но структура одинаковая.

Имя. Дата. Причина. Ритуал. Результат.

И внизу каждой записи присутствовала приписка. Всегда одна и та же формула, варьирующаяся лишь в именах:

«Pretium solvendum est. Filius meus persolvat».

Цена будет заплачена. Пусть заплатит мой потомок.

Граф читал, и холод растекался по спине.

1456 год. Чума. Конрад