Тень княгини - Алеся Георгиевна Кузнецова

На экране молодая телеведущая безупречно отчеканила сводку о встречах высокого руководства, о заседаниях и экономических форумах. Но затем камера взяла крупный план, и Эва, бросившая случайный взгляд на плазму, вдруг заметила, как изменилось лицо девушки. Ее глянцевая, выверенная маска внезапно дала трещину. Снежана судорожно сглотнула, словно ей не хватало воздуха, и, сменив деловой тон на тревожный, произнесла:

— И к новостям, за которыми сегодня следит вся страна… Этой ночью на двадцать пятом километре брестской трассы произошла страшная авария.

Картинка студии исчезла. На экране появились кадры оперативной съемки. Серая, зябкая утренняя дымка стелилась над мокрым асфальтом. В глубоком кювете, среди изломанных, содранных стволов деревьев, лежал бесформенный, искореженный кусок металла. В этой чудовищной груде железа было почти невозможно узнать элитный спортивный автомобиль. Передняя часть машины была буквально вмята в салон. Вокруг мелькали проблесковые маячки скорой помощи и милиции.

Голос Снежаны за кадром дрогнул, и Эва могла бы поклясться, что этот страх не был прописан в суфлере:

— За рулем находилась наша коллега, главная звезда национального эфира Анна Платонова. По предварительным данным следствия, автомобиль на огромной скорости потерял управление и вылетел с трассы. Спасателям понадобилось больше часа, чтобы извлечь Анну из покореженного салона.

Смех за соседними столиками в столовой оборвался. Люди замерли, глядя на экран. Федор опустил чашку на блюдце.

— В настоящий момент Анна Платонова доставлена в реанимацию в состоянии глубокой комы, — голос Снежаны стал глухим. — Врачи борются за ее жизнь, но… по словам медиков, шансы на спасение критически малы. Мы будем следить за ситуацией и надеяться на чудо, которое вернет нам нашу дорогую Анну.

Трансляция вернулась в студию. Лицо Снежаны было белым как мел.

Эва сидела неподвижно. Весеннее солнце по-прежнему заливало столовую золотом, из приоткрытого окна долетал дурманящий запах цветущих яблонь, но внутри у нее все заледенело. Перед глазами, перекрывая страшные кадры искореженного металла, вдруг с кристальной четкостью всплыла картинка со вчерашнего вечера.

Сияющий зал, блеск хрусталя и мерцание тысяч свечей. Марк Демидов. Напряженная Снежана. Наблюдающий Родион. Улыбающаяся Анна. И ее крошечный бархатный клатч на краю стола, золотистая застежка которого была предательски, едва заметно приоткрыта.

Но все это оказалось теперь неважно. Потому что, что бы не происходило между этими четырьмя, все померкло на фоне искореженной груды металла.

Федор медленно выдохнул. Он перевел взгляд с экрана на побледневшую жену и осторожно, возвращая ее в реальность, накрыл ее ледяные пальцы своей теплой ладонью.

— Она не была нашей близкой подругой, Эва, — тихо произнес он. — Но это… это просто чудовищно. Всего несколько часов назад она казалась воплощением жизни.

Эва прерывисто вздохнула, пытаясь сбросить оцепенение. Мозг требовал срочно переключиться на какое-то простое, механическое действие.

— Мне нужно позвонить, — она беспомощно похлопала по карманам пиджака. — Я должна была набрать галерею еще утром… Номер куратора только в моем. Кажется, я оставила его наверху, в комнате. Я сейчас сбегаю.

Она уже готова была вскочить из-за стола, но Федор мягко удержал ее за руку. Он чуть подался вперед, интимным, полным нежности жестом заправил выбившуюся прядь ей за ухо, успокаивая, и свободной рукой достал из внутреннего кармана своего пиджака ее смартфон.

— Кое-кто забыл его не в номере, а на сиденье в машине, когда мы приехали, — его голос звучал обволакивающе и мягко. — Но, к счастью, у этого «кое-кого» есть невероятно заботливый муж. Который не только забрал его, но и успел зарядить ночью.

Эва благодарно сжала его пальцы, взяв телефон. Этот простой, бытовой жест любви и защиты сейчас был нужен ей как воздух.

Она отодвинула от себя тарелку с недоеденным завтраком. Аппетит исчез без следа. Эва подняла невидящий взгляд на экран плазмы, где выпуск новостей уже сменился экстренным спецвыпуском, посвященным Анне Платоновой.

Телеканал оперативно смонтировал нарезку из ее лучших эфиров. С экрана смотрела ослепительная женщина: ее выверенные улыбки, ее бархатный смех, уверенный взгляд прямо в камеру. Ведущие в студии, сменяя друг друга, брали интервью у приглашенных гостей. Какие-то люди рассказывали, как Анна помогла им с лечением детей, как бесстрашно вмешивалась в дела, как добивалась справедливости там, где остальные опускали руки.

Они говорили правильные, красивые слова. Но Эве вдруг стало физически дурно от одной крошечной, но страшной детали.

Все эти люди говорили об Анне в прошедшем времени. «Она была… Она добивалась… Мы ее так любили…»

Они говорили так, словно Платоновой уже нет. Словно глубокая кома — это лишь формальность перед тем, как окончательно вычеркнуть ее из списков живых и поделить эфирное время.

Эва смотрела на сияющее лицо Анны на экране и чувствовала, как к горлу подступает тугой комок. Вчера вечером эта женщина блистала на приеме и все взгляды неминуемо возвращались и замирали на ней. Она была живой, уязвимой, смотрящей на Марка Демидова с такой щемящей нежностью. И Эва с удивлением поймала себя на мысли: несмотря на всю боль, которую Анна причинила ей в прошлом, вытряхнув содержимое ее жизни в прямом эфире, вчера Эве было по-настоящему приятно видеть Анну. Она уважала ее. За принципиальность. За честность. За профессионализм. И за невысказанное благородство, которое проявила в конце концов Платонова два года назад, рассказывая об их свадьбе.

Эва открыла телефон и полистала ленту. Везде мелькало знакомое лицо. Каждый посчитал необходимым выложить фото со звездой, которую возможно они больше не увидят.

— А у нас нет фото, — заметила Эва. Хотя и есть сотни минут эфиров и выпусков, где она сперва рассказывала об убийствах в замке, о любовнице Арно, о ее чудовищном плане, о ненайденных сокровищах. О нас с тобой…

— И потом об убийстве Андрея Рудницкого, нашей свадьбе, и о том, что капитан Савицкий, раскрывая сотни преступных схем, однажды наткнулся на фото моей матери, сделанное здесь почти 40 лет назад.

— Я думала, он никогда не простит Наталью Алексеевну…

— Ну… мамой он ее так и не назвал. Зовет по-прежнему Натальей, как ты заметила. Но зато для его Вити она просто бабушка. И мой крестник не задумывается, что на детских фото папы этой бабушки нигде нет.

— Это пока он не задумывается. Да и целиком произнести слово бабушка ему еще не по силам. Однажды он задаст все эти вопросы. Также как задавала я, попав в этот замок впервые и обнаружив, что моя семья оказывается неразрывна связана с родом Амброжевских, а я никогда не знала собственных корней.

— За эти три года, что мы знакомы, твой русский стал настолько безупречным, что иногда я забываю, что ты родилась во